Другая Оливия - Алиса Коршунова

— С возвращением, сын мой. Твои стены ждали своего хозяина.

Отец спустился с каменных ступеней с той же неторопливой, почти царственной грацией, что и всегда. Время, казалось, обошло его стороной: всё тот же аскетичный стан, проницательный взгляд из-под седеющих бровей и руки, холодные и легкие, как пергамент. Он обнял Лоренца за плечи, и тот, следуя древнему ритуалу, на миг легко приподнял отца, ощутив под латами призрачную легкость его костей.

Но взгляд барона не отрывался от Оливии.

Женщина сделала шаг вперед, спускаясь с крыльца. Шелк ее платья скользил по камню.

— Мы рады вашему возвращению, милорд, — произнесла она, и в ее всегда тихом, ровном голосе Лоренц уловил новые, низкие обертона. Глубину, которой раньше не было. Голос зрелой женщины, познавшей материнство.

— И я рад, что дома всё в порядке, — отозвался Лоренц, деликатно освобождаясь из отцовских объятий. Его внимание всецело принадлежало теперь тому, кто сидел на руках у его жены. Он склонил голову, и его суровое лицо на мгновение смягчилось. — Ты приберегла для меня самый ценный трофей, супруга. Не ожидал такого приема.

— Мы назвали ее Фрейя, — тихо сказала Оливия, и в ее глазах, когда она взглянула на дочь, промелькнула такая беззащитная нежность, что Лоренц почувствовал неожиданный укол в груди.

— Фрейя… Имя, полное света. Оно ей подходит, — он протянул руки, огромные и грубые в походных перчатках.

Девочка настороженно прижалась к матери, цепкими пальчиками вцепившись в ее бархат. Оливия что-то шепнула ей на ухо, коснувшись губами золотистых волос. И тогда маленькая Фрейя, не сводя с незнакомца широких синих глаз, медленно разжала ручонки.

Лоренц принял легкий, теплый сверточек, удивившись хрупкости этого существа.

— Пойдемте. Пора бы уже вернуться к своим пенатам, а не на пороге нюни разводить.

Он повернулся к замку, держа дочь с непривычной осторожностью, словно боялся сломать.

* * *

Величественные залы Дернохольма гудели, как потревоженный улей. Возвращение барона с войны было не просто событием — это был возврат к нормальной жизни, к порядку. В огромных каминах уже плясали языки пламени, отгоняя вечерний холод, который, несмотря на теплую осень, настойчиво пробирался сквозь толстые стены.

Из кухни, царства почтенной Марты, неслись бодрящие ароматы жареного мяса, пряностей и свежеиспеченного хлеба. Сама хозяйка кухни, краснолицая и громогласная, парила среди помощников, подобно фрегату на всех парусах, и ее крики были музыкой возрождающейся жизни.

Каждый встречный — оруженосец, конюх, служанка — считал долгом поклониться милорду, произнести слова благодарности за возвращение сыновей и мужей. Лоренц кивал, отшучивался суховато, но доброжелательно, однако его постоянно отвлекали: требовалось распорядиться о трофеях, выслушать донесения управителя, отдать приказы по размещению воинов.

Сотня неотложных дел набросилась на него, как голодные псы. Даже Фрейю вскоре пришлось вернуть Оливии — барон не мог вести дела, держа на руках наследницу. Он лишь мельком видел, как его жена, склонив голову к дочери, удалялась в покои по винтовой лестнице, и чувствовал, как желание поговорить с ней наедине становится всё острее.

Глава 3

Её вели под руку под одобрительный смех гостей. С каждым шагом по знакомым коридорам комок тревоги на сердце сжимался всё туже

Пир, зажженный вечером в главном зале, был поистине королевским. Длинные дубовые столы гнулись под тяжестью окороков, запеченных павлинов, пирогов с дичью и ягодами, золотистых караваев. В кубках искрилось вино, густое, как рубины.

Лоренц восседал на своем резном кресле во главе стола. Справа от него, в лучах сотен свечей, сидела Оливия, тихо разговаривая с Фрейей, которая с важным видом уплетала пюре из печеных яблок. Слева, подобно мудрому ворону, наблюдал за всем Годрик.

Зал гудел от смеха, песен и звонких рассказов о походных подвигах. Лоренц поднимал кубок, отвечал на тосты, но часть его внимания была прикована к жене. Он наблюдал, как она улыбается дочери, и в этих улыбках появились легкие, едва заметные ямочки на щеках.

Их раньше не было,

— с уверенностью подумал он. Эти ямочки меняли все ее лицо, делая его мягче, доступнее, лишая былой холодной отстраненности. В ее движениях, когда она вытирала дочери ротик салфеткой или поправляла белокурый локон, была какая-то новая, умиротворенная грация.

Когда музыканты заиграли живую, ритмичную мелодию и пары устремились в центр зала, Лоренц увидел, как Оливия откинулась на спинку стула, сделав небольшой глоток вина. Ее взгляд, скользнувший в его сторону, был быстрым и нечитаемым.

Она, в свою очередь, тоже разглядывала его. За полтора года он почти не изменился внешне. Солнце и ветер лишь оттенили скулы и покрыли кожу темным загаром, от которого еще ярче горели его светлые, с медным отливом волосы, собранные у шеи в небрежный хвост.

Но глаза… Эти пронзительные карие глаза с золотистыми искорками, которые всегда смотрели прямо и властно, — они остались прежними. В них по-прежнему жила сталь, закаленная в битвах. Это пугало. Больше всего сейчас она боялась неизбежного разговора, который ждал их за стенами этого шумного зала.

— Пойдем, — его голос, низкий и не терпящий возражений, прозвучал прямо над ее ухом.

Лоренц встал, отодвинув тяжелое кресло, и протянул ей руку. Не было смысла сопротивляться. Ее пальцы легли на его широкую ладонь, ощутив шершавые мозоли и силу.

Он вывел ее в круг танцующих, крепко обнял за талию. Мелодия была быстрой, плясовой. Оливия, отвыкшая от такого, быстро запыхалась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Лоренцу же, чья выносливость была легендарной, это было нипочем.

Ему нравилось это ощущение: ее гибкий стан в его руках, учащенное дыхание, тепло, исходящее от ее тела через тонкую ткань платья. Он не собирался отпускать.

По залу прокатился сдержанный, одобрительный смех — воины и друзья подтрунивали над своим господином. Лоренц лишь бросил короткий, выразительный взгляд через плечо, и смешки мгновенно смолкли. Он управлял не только замком, но и атмосферой в этой комнате.

Спустя несколько танцев, когда музыка сменилась на более лиричную, а Фрейю уже унесла наверх старая нянька, Лоренц, не говоря ни слова, вновь взял Оливию за руку и повёл её из зала.

Его шаги были уверенными в полумраке коридоров — он не забыл ни одного поворота за время долгой разлуки. Она шла за ним, и с каждым шагом тихая тревога внутри нее сжималась в тугой, холодный комок.

Глава 4

«Ты изменилась, Оливия». Это было и обвинением, и признанием. И началом разговора, где каждое слово могло стать последним

В их общих покоях горел