Другая Оливия - Алиса Коршунова

Он перекатился на бок, увлекая ее за собой, прижимая к своей груди, все еще ощущая бешеную дрожь, бегущую по ее коже. Он сдул с ее влажного виска темную прядь и прикоснулся губами к этому месту. Она глубоко, прерывисто вздохнула, не в силах пошевелиться.

— Спи, — прошептал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал хрипло и устало. — Просто спи.

Глава 6

Что страшнее: привычная холодная пустота или обжигающая теплота, которая может испариться в любой момент?

Утро ворвалось в покои неярким, размытым светом, просачивающимся сквозь тяжелые гардины. Оливия проснулась с ощущением, будто ее тело перестало ей принадлежать. Каждая мышца, каждый сустав мягко ныли, напоминая о страстной, почти бурной ночи, что разительно контрастировала с их прежним холодным сосуществованием.

Рядом, широко раскинувшись, спал Лоренц. Его мощная грудная клетка мерно поднималась и опускалась, а тихое, ровное посапывание было единственным звуком в комнате. Он выглядел умиротворенным, даже молодым, без привычной суровой складки между бровей.

Осторожно, стараясь не потревожить его сон, она выбралась из-под одеяла. Холодный воздух комнаты заставил ее вздрогнуть. Одеваясь в простое серое шерстяное платье, она ловила на себе взгляд в полированное серебряное зеркало: лицо казалось задумчивым, глаза — чуть больше обычного, с тенью смущения и какого-то внутреннего смятения.

Она чувствовала себя так, будто на ней стоит клеймо вчерашней ночи, и каждый встречный слуга мгновенно прочтет в ее взгляде историю их примирения.

Спустившись вниз, она попыталась укрыться в привычной рутине. Фрейя, уже накормленная нянькой, радостно лепетала, увидев мать. Оливия устроилась с ней в большом кресле у камина в малой гостиной, пытаясь отвлечься, показывая дочери простой фокус с серебряной монеткой, которая будто бы исчезала между ее пальцами. Детский смех был лучшим бальзамом для ее встревоженной души.

Именно здесь их и застал Лоренц. Он вошел в зал не как хозяин, а скорее как гость в собственном доме — чуть менее уверенно, чем обычно. Его взгляд сразу нашел ее.

Оливия подняла глаза, и их взгляды встретились на мгновение — слишком долгое, чтобы быть случайным. Она первая опустила ресницы, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

Он прошел мимо к столу с утренними донесениями, но его рука, широкая и теплая, на миг легла ей на плечо в беглом, почти невесомом касании. Это было не требование, не жест собственника. Это было напоминание. Признание.

От этого простого прикосновения сердце у Оливии екнуло, а в груди зажглась маленькая, тревожная надежда. Он не отступил. Он хотел продолжения.

С этого дня между ними установилась новая, хрупкая реальность. Днем Лоренц, всегда поглощенный управлением поместьем, стал находить причины быть рядом. Он спрашивал ее мнение о запасах на зиму, о подарках для семей солдат, павших в походе. Его вопросы были деловыми, но его присутствие — постоянным.

Он мог, проходя, поправить сбившуюся прядь ее волос, или его рука ненароком касалась ее талии, когда он наклонялся, чтобы взять что-то со стола. Эти мимолетные прикосновения были подобны искрам, от которых в ее теле разгорался тихий, тлеющий огонь.

А ночи… Ночи были посвящены тому, чтобы этот огонь раздуть в неуправляемое пламя. Он открывал ее заново, с терпением и страстью, которых она от него не ожидала, доводя до такого исступленного блаженства, что поутру она чувствовала себя одновременно разбитой и невероятно живой.

Впервые за все годы брака она почувствовала себя не просто обязанным сосудом для продолжения рода, а женщиной. Желанной. Нужной. И это ощущение было таким опьяняющим и пугающим, что она боялась поверить в его подлинность.

Глава 7

Всего один визит. Всего одно ядовитое замечание. И её хрупкий новый мир, стоивший таких усилий, мог рассыпаться в прах

Через месяц эта хрупкая идиллия была нарушена. Лоренц, вернувшись с объезда угодий, сообщил новость за ужином, его голос был ровен, но в нем слышалось легкое напряжение.

— Граф Теодор, кузен короля Альрика, следует со своей свитой на север, в свои новые владения. Он почтил нас просьбой о дневном привале. Они будут здесь через три дня.

Тишина, повисшая за столом, была красноречивее любых слов. Визит столь высокопоставленного гостя — это проверка на прочность всего Дернохольма, его хозяина и, конечно, его хозяйки. Годрик отложил нож, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Оливии.

— Нам предстоит большая работа, — произнес старик, и в его тоне прозвучал безмолвный укор. — Всё должно быть безупречно.

Замок погрузился в водоворот лихорадочных приготовлений. Мыли, скребли, чистили, выбивали ковры, доставали из сундуков лучшее серебро и скатерти. В конюшнях готовили места для породистых коней графа, в погребах пересчитывали бочки с выдержанным вином.

Оливия, сердце которой сжалось от тревоги, пыталась утонуть в хлопотах: проверяла запасы белья для гостевых покоев, составляла меню с Мартой, чье лицо стало еще более решительным в предвкушении кулинарной битвы.

Утро дня приезда она провела в своей гардеробной, охваченная тихой паникой. Она стояла перед большим зеркалом, критически оглядывая свое отражение. Несмотря на страстные ночи, ее тело, изменившееся после родов, оставалось прежним: мягкие округлости бедер и живота, полная грудь, тонкая, но не осиная талия.

Платья, сшитые для нее портнихой Милой в последний год, сидели на ней безупречно, подчеркивая достоинства и скрывая, как ей казалось, недостатки. Но теперь, под пристальным взглядом собственного страха, каждый изгиб казался ей уродливым напоминанием о том, что она далека от идеала хрупкой, изящной дамы, которую, наверняка, привезет с собой граф.

Она примерила и отвергла полдюжины нарядов. В конце концов, выбрав великолепное платье из изумрудно-зеленого бархата, отделанное серебряным галуном, она тщательно убрала свои темные волосы в элегантную, но не вычурную прическу, обнажив шею. В ушах сверкнули скромные жемчужные серьги.

Сделав глубокий вдох, она вышла из комнаты, чувствуя себя немного более защищенной в этом доспехе из дорогой ткани.

На широкой лестнице путь ей преградил Годрик. Он был безупречен, как всегда, в темно-сером дублете, и его пронзительные глаза смерили ее с ног до головы.

— Ты собираешься предстать перед кузеном короля в этом? — спросил он без предисловий, и его голос был тихим, острым, как лезвие кинжала. — С твоей… нынешней фигурой, дочь моя, следовало бы выбрать что-то более… скромное. Более скрывающее. Или ты хочешь, чтобы при дворе шептались, что мой сын женился на молочнице, раздобревшей на барской кухне? Иди и переоденься. Немедленно.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Оливия почувствовала, как земля уходит из-под