Другая Оливия - Алиса Коршунова

только камин. Дрожащие тени плясали на стенах, обтянутых темными гобеленами с охотничьими сценами, скользили по двум массивным сундукам у окна и огромной резной кровати под балдахином. В воздухе пахло древесным дымом, воском и едва уловимым, забытым ароматом — ароматом их прошлой, короткой совместной жизни.

Лоренц закрыл за собой тяжелую дубовую дверь и повернулся к жене. Она стояла посреди комнаты, освещенная сзади огнем, и ее силуэт в тонком ночном одеянии казался одновременно хрупким и исполненным новой, зрелой красоты.

— Почему ты ничего не написала? О ребенке, — его вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он отозвался, как удар по струне.

Оливия опустила глаза, ее пальцы сплелись в замок.

— Беременность была… трудной, милорд. Фрейя родилась раньше срока, очень слабенькой. Я… Я боялась сглазить. Боялась, что если возликовать слишком рано, судьба отнимет у меня ее. А сообщить вам только о потере… — Ее голос дрогнул. — Это было бы непосильно.

— Ты боялась потерять ее и потому скрыла от меня? — он сделал шаг ближе, и его голос неожиданно утратил привычную твердость, в нем появились нотки чего-то, похожего на понимание. — Сколько ей?

— Одиннадцать месяцев. Лекарь Обители Сестер, который навещал нас, вел все записи, — ответила она, все еще не поднимая глаз.

Теперь, стоя так близко, он наконец смог различить ее запах. Раньше от нее почти не пахло — лишь легкий аромат мыла и льна. Теперь же это был сложный, волнующий букет: теплые сливки, терпкая дикая мята и что-то глубокое, сладкое, как мед, собранный с лесных цветов.

Этот аромат бил в голову, кружил сознание. В нем была жизнь, плодородие, запретная притягательность. Лоренц почувствовал, как по всему телу пробегает знакомый, долго сдерживаемый голод. Ему было все равно, вызвано ли это долгим воздержанием или тем, что эта женщина перед ним стала совершенно иной.

— Ты слишком горда и честна, чтобы солгать о таком, — проговорил он хрипло, делая еще шаг. Его рука сама потянулась к ее талии, нащупав изгиб под тонкой тканью. Он притянул ее к себе, заставив наконец поднять глаза.

В ее широких зрачках, отражавших огонь камина, он прочел немой вопрос, страх и… ожидание? Она была слишком воспитана, чтобы спросить.

— Ты изменилась, Оливия.

— Я знаю, милорд, — она произнесла это чуть слышно, и в голосе ее прозвучала стыдливая дрожь, будто ее новые формы были неким изъяном. — Иногда я сама не узнаю себя.

— Мне это нравится, — его слова прозвучали как приговор и как приглашение одновременно. Он взял ее руки, закинул себе на шею, почувствовал легкое сопротивление в ее мышцах, которое тут же сменилось податливостью.

— Но вы же говорили… о соглашении… — она не договорила, отведя взгляд.

— Я помню каждое свое слово, — его губы оказались в сантиметре от ее виска. — Но соглашение было о наследнике. У меня до сих пор нет наследника, Оливия.

Он не мог признаться, что хочет ее до потери рассудка, прямо сейчас, не из-за долга, а из-за этого пьянящего запаха, из-за ее новой мягкости, из-за той тайны, что он прочитал в ее глазах. Она никогда не поверила бы.

Глава 5

Всё пошло не по плану. Его плану. Её плану. Плану, который они когда-то составили вместе

Он наклонился и коснулся ее губ. Сначала просто, осторожно, давая ей привыкнуть. Она замерла, как всегда, будто раздумывая, разрешать ли это. Но на этот раз Лоренц не торопился. Его большие, грубые пальцы ласково скользнули по ее щеке, скуле, шее, заставляя кожу под ними гореть. Он чувствовал, как под его ладонью бешено колотится пульс.

И тогда она ответила. Сначала неуверенно, робко касаясь его губ своими, будто впервые. Но затем в ее поцелуе появилась отчаянная, давно забытая жажда. Она вздохнула ему в рот, и это было похоже на капитуляцию.

Лоренц потерял голову. Вкус ее, ее дыхание, ее запах, ставший теперь острее, соблазнительнее, — всё это свело его с ума. Его руки нашли путь под тонкую ткань ее одеяния, исследуя знакомые и в то же время новые изгибы: округлость бедер, тонкую талию, шелковистую кожу живота, где остались едва заметные следы растяжек — знаки ее подвига.

Он сорвал с нее мешающую ткань, и она не сопротивлялась, помогая ему дрожащими руками. Когда она предстала перед ним в свете огня, он на миг замер, плененный зрелищем. Она была прекрасна. Совершенно иначе, чем раньше. Более реальной, более желанной.

Он повалил ее на широкое ложе, покрытое прохладным льном, и накрыл своим телом. Оливия вдруг выгнулась навстречу, прижавшись к нему всей длиной тела. Румянец залил ее щеки и грудь.

Лоренц снова захватил ее губы, уже не сдерживаясь, а его руки, грубые и требовательные, пустились в путешествие по ее телу, заново открывая его. Но, казалось, чувствительной стала каждая клеточка ее кожи. Она вздрагивала от каждого прикосновения, от каждого поцелуя, который он оставлял на ее плече, ключице, груди. Ее пальцы впились в его волосы, она отвечала на его поцелуи с такой стремительной, забытой страстью, что у него потемнело в глазах.

Перевернув ее на живот, он почувствовал, как она напряглась, но тут же приспособилась к его владению. Он прижал ее запястья к подушке, ощущая под своей ладонью бешеный стук ее сердца, и начал целовать горячую кожу ее спины, позвонок за позвонком.

Она вздыхала, кусала губы, когда его губы и зубы касались особенно чувствительных мест у основания позвоночника. Он укусил ее за округлость бедра, и в ответ услышал сдавленный, глубокий стон, уткнувшийся в подушку. Смущение, страх — всё было сожжено в пламени, разгоравшемся между ними.

— Прости… Я не могу больше ждать, — прохрипел он ей в ухо, чувствуя, как ее тело выгибается в ответ на его слова, приглашая.

Она не сказала ни слова, но ее молчаливое согласие, тот страстный жест, которым она сама приподняла бедра, были красноречивее любых клятв.

Когда он медленно, давая ей привыкнуть, вошел в нее, она на мгновение застыла, а затем расслабилась с долгим, сдавленным выдохом. И тогда он потерял последние остатки контроля.

Его движения были сначала размеренными, почти мучительными в своей неторопливости, каждый раз выматывая из них обоих новые звуки и новые волны нарастающего безумия. Но терпения хватило ненадолго.

Дикий, животный ритм, заданный его телом, вскоре захлестнул их, не оставляя места для мыслей. Оливия содрогнулась под ним, ее тело сжалось вокруг него в спазме такого мощного, шокирующего ее самой освобождения, что это стало последней каплей.

С гортанным рыком, в котором выплеснулись вся усталость похода,