Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева

— А я сказала — больную. Если она умрёт, пока мы будем меряться упрямством, ты сам объяснишь старейшинам, почему задержал меня у порога.

Он смотрел на неё долго, тяжело. Потом резко отступил в сторону.

— За мной.

Её провели не к покоям, а в соседнюю галерею, откуда через резные арки открывался вид на главный пиршественный зал.

Ясна невольно замедлила шаг.

Даже в напряжённой тишине зал поражал. Каменные колонны поднимались к высокому своду, между ними тянулись полотнища в цветах двух кланов — чёрно-медных и серебристо-синих. На стенах горели чаши с огнём. Столы ломились от еды, но почти никто не ел. Гости не сидели — стояли группами, как перед бурей. У дальнего возвышения, где должен был проходить брачный обряд, в беспорядке валялись перевёрнутые кубки. На белой дорожке, усыпанной лепестками тёмных горных цветов, расползлось бурое пятно.

Кровь.

Ясна увидела это даже с галереи.

А потом увидела его.

Маршал орков стоял внизу, у самого возвышения, и не двигался. Высокий, шире любого мужчины в зале, в тёмном воинском одеянии без лишней роскоши, он выделялся не богатством, а тем, как вокруг него само собой образовалось пустое пространство. Люди и орки обходили его будто невидимую скалу в русле реки.

Рагнар Тар-Кай.

О нём ходило столько слухов, что ими можно было бы обложить половину крепостной стены. Что он не проиграл ни одной зимней кампании. Что трижды возвращался с границы туда, где другие не возвращались и разу. Что старейшины боятся его не меньше, чем враги. Что он верен только клану и никогда — людям. Что он умеет смотреть так, будто уже знает, сколько крови можно из тебя выпустить, прежде чем ты рухнешь.

Ясна не любила слухи. Но, глядя сверху на этого неподвижного мужчину, поняла, почему они приживаются так легко.

Будто почувствовав на себе взгляд, Рагнар поднял голову.

Их глаза встретились через весь зал.

У Ясны возникло странное, неприятно острое ощущение, будто её не просто увидели — взвесили целиком, со всеми её знаниями, страхами, упрямством и способностью лгать, если придётся. Она сжала ремень сумки крепче и не отвела взгляда.

Маршал что-то коротко сказал стоявшему рядом воину, потом двинулся к лестнице.

Он поднялся быстро и бесшумно для человека такой комплекции. Лицо его вблизи оказалось ещё жёстче, чем издали: прямой нос со старым едва заметным переломом, тяжёлые скулы, тёмные глаза, в которых не было ни вина, ни паники, ни показной ярости — только холодная собранность.

— Ясна Вельт? — спросил он.

Голос у него был низкий, ровный.

— Да.

— Ты осмотришь невесту. Потом место в зале. Потом кубок. Вслух ничего не скажешь, пока не скажешь мне.

Не просьба. Приказ.

Ясна уже открыла рот, чтобы ответить так, как обычно отвечала всем, кто считал, будто может распоряжаться её языком, но успела заметить внизу, под галереей, десятки поднятых лиц. Они ждали. Смотрели на неё, на него, на двери покоев, где, должно быть, лежала умирающая невеста. Здесь одно неправильное слово могло расколоть праздник окончательно.

Она кивнула.

— Веди.

Он не стал удивляться её прямоте. Только развернулся и пошёл первым.

Солнечный покой, куда перенесли невесту, находился за двойными дверями, охраняемыми двумя женщинами-воительницами. В комнате пахло кровью, горячим воском и острым настоем, которым кто-то без толку пытался перебить более страшный запах — тот металлический, подступающий к горлу, который всегда висит там, где тело пытается выблевать смерть.

Невеста лежала на низкой постели, полусидя. Её длинные тёмные волосы были распущены, свадебные украшения с шеи и висков уже сняли, но золотая брачная нить всё ещё пересекала лоб. Кожа казалась серой. На подбородке и вороте праздничного платья подсохли кровавые следы. Рядом с постелью стояли две женщины — одна пожилая орчанка с лицом, как иссушённая кора, другая совсем молодая, испуганная до белизны губ.

Ясна поставила сумку на стол.

— Все вон, — сказала она.

Молодая девушка ахнула от возмущения, пожилая прищурилась.

— Это дочь клана Серой Реки, — процедила она. — Ты не приказываешь здесь.

— Тогда я прошу, — спокойно ответила Ясна. — Если хотите, чтобы она выжила, перестаньте шуметь у неё над головой.

Девушка открыла рот, но Рагнар сказал всего одно слово:

— Вон.

И комната опустела.

Даже он вышел. Только двери не закрылись до конца — осталась узкая щель, чтобы стража слышала, если потребуется помощь.

Ясна сняла перчатки, присела к постели и взяла невесту за запястье.

Пульс был частый, слабый, но ещё не нитевидный. Хорошо. Глаза под веками дрожали. На губах остался тёмный налёт. Ясна осторожно приподняла подбородок женщины, осмотрела слизистые, язык, внутреннюю сторону рта. Потом понюхала дыхание — кислая желчь, кровь, вино и едва уловимая горечь, слишком тонкая, чтобы идти от напитка.

— Слышишь меня? — тихо спросила она.

Веки дрогнули.

— Слышит, — прошептала невеста еле заметно.

Голос был хриплым, будто по горлу прошлись песком.

— Как тебя зовут?

— Эйра.

— Что ты почувствовала первым? Не думай о том, что было страшно. Вспомни точно.

Невеста нахмурилась. Видно было, как тяжело ей собирать мысли.

— Холод... на губах. Потом будто резануло. Я проглотила... и стало горячо. Очень.

Холод на губах.

Ясна медленно выдохнула.

— Ты ела что-нибудь незадолго до тоста?

— Мясо. Сливовый соус. Немного сыра.

— С кем менялась кубком? Кто касался его после того, как тебе подали?

— Никто...

Это могло быть правдой, а могло — тем, что помнит полумёртвый человек, чьё тело воюет за каждый вдох.

Ясна осмотрела пальцы Эйры, ногти, кожу на запястьях. Ни синюшности, ни характерных пятен, какие бывают от некоторых растительных ядов, попавших внутрь