Развод. Я (не)твой подарок, дракон! - Юлианна Винсент

— Я не Галия, я — Галина, — поправила я могучего горца. 

Он скрестил могучие руки на груди и слегка поднял на меня правую бровь.

— Я устал от твоего бесконечного занудства, женщина, — сообщил мне Бородач, суровым, грозным голосом, от которого у меня даже проснулась пара мурашей где-то в районе спины и предусмотрительно сообщила мне о том, что сейчас нужно вздрогнуть и заплакать, но так как последний раз я плакала примерно в 1982-м и то только потому что партия так сказала, я отказалась от подобных неконструктивных действий. 

Не обратив внимание на мою заминку, горец сурово продолжил: 

— У меня на носу очень важные переговоры, от которых будет зависеть будущее моего народа и я не могу рисковать своей репутацией! Мне нужна достойная жена, яркая, надежная, которая может и мужа развеселить и важных гостей в доме принять, не ударив в грязь лицом, а ты что? Серая мышь, которая дрожит от каждого дуновения ветра! Сколько можно, Галия? Твой покойный отец уверял меня в абсолютно других вещах. 

— Так и женился бы тогда на нем, — недовольно буркнула, все еще пытаясь справиться с головокружением. 

Мой саркастичный выпад повис в воздухе на долю секунды, а затем комната словно сжалась. Воздух стал густым и горячим, как в кузнице. 

Рикард не двинулся с места, но его карие глаза вспыхнули таким золотистым огнем, что у меня перехватило дыхание. Не образное, а самое что ни на есть настоящее. В горле запершило от внезапного жара.

“Это что еще за новости?” — подумала я про себя, хватаясь за горло. 

— Ты осмелилась… — в его голосе послышался низкий, звериный обертон. Он сделал шаг вперед и тень от его мощной фигуры накрыла меня целиком. — Осквернить память о своем отце и мою честь — подобной гнилой шуткой?

Он не кричал. Это было хуже. Каждое слово падало, как отшлифованная льдина, обжигая холодом. 

В его интонации сквозила такая неподдельная, древняя ярость, что моя советская закалка дала трещину. Я инстинктивно отодвинулась к изголовью, нащупывая взглядом что-то тяжелое. 

Но вместо этого в висках застучало и на меня обрушился водопад чужих страхов. 

Это были воспоминания тихой, безгласной Галии, которая за пять лет замужества так и не научилась поднимать на мужа глаза.

Обрывки памяти впивались в сознание, как осколки. Вот он, Рикард, говорит спокойно, даже устало: 

“Галия, я хочу, чтобы в нашем доме звучал твой смех. Хочу, чтобы ты встретила гостей не дрожащей рукой, а полной чашей. Почему ты молчишь?” 

А она в ответ лишь густо краснеет и смотрит в пол, словно надеясь, что он растворится вместе с ней. 

Вот он, повысив голос от досады: 

“Да скажи же что-нибудь! Хоть слово! Я что, зверь?” 

А она, бедняжка, только вздрагивает и крепче сжимает края платка — того самого, поеденного молью, который, как выяснилось, был модным атрибутом не только у советских бабушек, но и у забитых жен. 

Хотя, откровенно говоря, забитой ее сложно было назвать, ведь Рикард ни разу на нее руки не поднял. Но его молчаливого недовольства, его разочарованного взгляда оказалось достаточно, чтобы она хотела исчезнуть. 

“Что за чертовщина? — пронеслось у меня в голове, пока картинки мелькали, как плохо смонтированный фильм. — Я вчера пол мыла, радовалась свободной жизни, в красном купальнике сознание теряла, а сегодня я — какая-то Галия с комплексом затворницы? Это что, клиническая смерть? Или мне в примерочной на голову упал весь стеллаж с бикини?”

Между тем Рикард, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос об осквернении чести, продолжал смотреть на меня взглядом, от которого даже у меня, ветерана партийных собраний, внутри все екало. Но отступать было некуда. Позади — только подушки и чужая жизнь.

— Прости, — выдавила я, опираясь на воспоминания Галии. Голос прозвучал непривычно тихо. — Я… я не со зла. Голова раскалывается.

Он слегка откинул голову, изучая. Казалось, золотистые искры в его глазах немного потухли, сменившись привычным раздражением.

— Вечно с тобой одно и то же, — проворчал он, но уже без леденящего гнева. — То голова, то сердце, то настроения нет. Я женился на женщине, а получил тень. Отец твой, да упокоится он, клялся, что ты скромная и добрая. Он не упомянул, что ты еще и безвольная.

Я внутренне фыркнула: 

“Да уж, Галюня, — фыркнула я внутренне. — Не того тебе мужика папаня в мужья выбрал! Надо было тебе моего Николая предложить с его консервативными взглядами!” 

— Я пыталась, — сказала я вслух, снова следуя шаблону Галии. 

Но потом что-то во мне взбунтовалось. Может, отголоски тахикардии после утренней “свободы”, а может, просто накопившаяся за семьдесят три года злость на всех мужей, требующих одним им известной “нормальности”. 

— А ты пытался? — я подняла на него взгляд, полный вселенской женской досады. — Не требовать, а… помочь? 

Рикард замер, будто увидел призрак. Видимо, Галия так никогда не говорила. В его глазах промелькнуло что-то вроде изумления, но тут же потонуло в волне нового недовольства.

— Помочь? — он произнес это слово, как незнакомое. — Женщина, я дал тебе все! Крышу над головой, одежду, статус! Ты хозяйка в Хельгарде! О чем еще речь? Я не нянька для робких девушек. Мне нужен партнер. Равная по духу. Та, что не забьется в истерике, когда во двор въедут чужеземные всадники. А ты… 

Он сокрушенно махнул рукой и в этом жесте было столько фатального разочарования, что даже мне стало почти обидно.

И тут до меня наконец дошло. Ясность, резкая и неумолимая. Я не сплю. Это не сон. Каким-то невероятным, абсурдным образом я, Галина Петровна Ворошилова, оказалась в теле какой-то Галии, жены какого-то очень важного горца, которому страсть как надоела грустная жена и подавай ему веселую да активную. 

Видимо, Вселенная слишком буквально восприняла мое желание поехать в Дагестан. 

“Хотела приключений, бабушка? — словно сказал мне голос свыше. — Получай. Теперь развлекайся!”

Рикард тяжело вздохнул, отойдя к окну. Его могучая фигура заслонила свет.

— Мне все это надоело, Галия, — сказал он тихо, но так,