Фиктивный брак, огурцы и две полоски - Елена Валерьева

— Еще и характер, — он рассмеялся, но смех был неживой, словно металлический. — Знаешь, сколько сейчас стоит твой бывший муж?

— Что? — я уставилась на него, ничего не понимая.

— Судя по твоим слезам и грязным пятнам на его рубашке, ты ему сейчас устроила веселую жизнь. Но этого мало. Я видел таких «Даниилов». Они возвращаются. Потому что такие, как ты — удобные. Я предлагаю сделать так, чтобы он больше никогда не смог к тебе приблизиться. И заодно обеспечить тебе безбедную старость.

— Кто вы? Очередной маньяк-миллионер? У меня сегодня вечер открытых дверей, что ли? — я шмыгнула носом.

— Меня зовут Гордей Данилович Сарматов, — сказал он так, будто его имя должно было вызвать у меня конвульсии восторга. — И у меня к тебе дело, Ульяна.

— Да? И какое? Полы у вас в особняке помыть?

— Нет, — он сделал шаг ко мне, и я почувствовала, как воздух стал плотным. — Ты должна родить мне ребенка.

Я открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла, но не издала ни звука. Я просто заржала. Прямо ему в лицо, брызгая слезами и слюной. Точно. Я сошла с ума. Мой мир рухнул, а на его обломках вырос странный мужик с предложением, достойным бразильского сериала.

— Псих, — выдохнула я. — Точно псих.

— Возможно, — он спокойно пожал плечами. — Но я плачу за это двадцать миллионов рублей.

Смех застрял у меня в горле. Двадцать миллионов. Это цена моей свободы от Даниила, от кредитов, от этой проклятой лапши. Это цена моей новой жизни.

— И кому я должна это родить? Вам? — прохрипела я.

— Нет. Моему брату-близнецу, Алексу, — усмехнулся Гордей. — Добро пожаловать в ад, Ульяна.

Глава 1

Ульяна (Два месяца спустя)

Трехлитровая банка малосольных огурцов и батон «Докторской» колбасы — вот мой щит и меч против хамства, лжи и мужиков с глазами цвета зимнего неба. Я прижимала к груди пакет с продуктами, поднимаясь по лестнице элитной высотки, и чувствовала себя диверсантом в тылу врага. Врагом был Алекс Сарматов. Мой «муж» по дурацкому контракту. Брат того самого сумасшедшего Гордея, который подобрал меня на улице, как бездомного котенка, и засунул в золотую клетку.

— Алечка, детка, ты скоро? Твоя форель скоро начнет ходить по квартире и проситься обратно в речку! — проорала я, толкая дверь квартиры бедром.

Ответом мне была тишина, пахнущая хлоркой, дорогим парфюмом и безысходностью. Алекс, в отличие от своего наглого братца Гордея, был не просто льдом. Он был антарктическим ледником, который сошел с ума и решил стать человеком. Красивый, как греческий бог, только этот бог явно страдал хронической мигренью и ненавистью к женщинам. Ко мне в частности.

Я прошла на кухню, огромную, как футбольное поле. Алекс сидел за барной стойкой, уткнувшись в планшет. На нем был идеально отглаженный спортивный костюм цвета маренго. Волосы, чуть влажные после бассейна, завивались на затылке. Идеальный профиль, хищный разворот плеч. Господи, да за что же мне такое наказание? За то, что я лапшой в мужа кидалась?

— Доброе утро, дорогой. Я купила огурчиков. Хрустящие. Помнишь, ты говорил, что в ресторанах они как вата? Вот, теща с рынка привезла, — пропела я, выкладывая банку на гранитную столешницу.

Он даже не поднял глаз.

— Ульяна, я просил называть это место не «кухней», а «зоной приготовления и приема пищи». У меня аллергия на слово «теща». И убери эту… консервацию. Запах укропа впитается в итальянский мрамор.

— Зато у тебя будет итальянский мрамор с русским духом, — я плюхнула банку обратно в пакет с такой силой, что дно пакета предательски хрустнуло. — Слушай, Алекс. Может, хватит уже играть в «Холодное сердце — 3»? Я тут живу уже два месяца. Я мою посуду, готовлю тебе завтраки, которые ты игнорируешь, и выполняю условия контракта. Того самого, где ты должен притворяться моим мужем, чтобы твой брат отвалил от тебя с разделом бизнеса.

— Я и притворяюсь. Я заплатил тебе за роль, — он оторвал взгляд от планшета, и меня окатило волной презрения. — Ты — актриса, Ульяна. Актриса в дешевом спектакле. Твоя задача — не отсвечивать и не вонять укропом.

— Ага, актриса, — я скрестила руки на груди. — Актриса, которая спит в одной постели с мужиком, чтобы его брат-параноик, Гордей, поверил, что мы «настоящая любящая пара». Знаешь, в чем разница между тобой и мраморной статуей? Статуя хотя бы не храпит, отвернувшись к стенке.

— Я не храплю, — в его глазах промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее возмущение. — Я издаю звуки, похожие на работу очистителя воздуха.

Я не выдержала. Заржала. Прямо как в тот первый вечер с Гордеем.

— Очистителя воздуха! — всхлипнула я. — Алекс, ты клинический идиот. Ты самый красивый и самый невыносимый клинический идиот на планете. Гордей тебя боится? Да он просто хочет, чтобы ты женился, потому что ты ведешь себя как монах, изгнавший беса из последней женщины пять лет назад. Он думает, ты импотент или гей, поэтому и хочет наследника от тебя любым путем.

— Замолчи, — вдруг тихо, но так веско произнес он, что у меня волосы на затылке зашевелились.

Он встал. Нет, он не встал. Он развернулся, как сжатая пружина. В два шага оказался рядом. Я почувствовала тепло его тела, запах геля для душа и ту самую опасность, которую источал Гордей, только умноженную на сто. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его серых, почти бесцветных сейчас глазах, полыхал ледяной огонь.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, девочка, — прошептал он, склоняясь к моему уху. Его дыхание обожгло кожу. — Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, что раз я заплатил тебе двадцать миллионов, то купил твое тело и твою душу?

— Нет, — прохрипела я, пытаясь не думать о том, как близко его губы. — Ты купил только мое время. И мое терпение. А оно не резиновое.

— А я купил твой страх, Ульяна, — он резко отстранился, и я пошатнулась, словно лишилась опоры. — Ты боишься нищеты сильнее, чем меня. Поэтому ты здесь. Ты будешь есть, спать и дышать так, как я скажу. И ты никогда, слышишь, никогда не будешь упоминать слово «ребенок» в моем присутствии.

Он вышел из кухни, а я так и осталась стоять, прижимая к груди злополучный пакет с огурцами. Сердце колотилось где-то в горле. Страх? Да, мне было страшно. Но не его. А того, что в глубине этих ледяных глаз я увидела не ненависть. Я увидела такую чудовищную, разрывающую боль, что мне захотелось завыть.