Упади, укройся и держись - Жасмин Гиллори

неделю, а потом каждый раз по дороге домой, когда несла пакет, набитый восхитительно пахнущей выпечкой, были ярким пятном в ее рабочих днях дома. Так было до тех пор, пока она не поняла, что хозяин ее ненавидит.

Она понятия не имела почему. Может, она была слишком яркой и дружелюбной для такого мрачного и грубого типа, как он? Как вообще можно создавать такую вкусную выпечку и при этом иметь постоянно такое злое выражение лица? Честно говоря, пекарям ведь приходится вставать жутко рано, возможно, она тоже была бы дико раздражительной, если бы ей приходилось вставать так рано каждый день. Но тут явно было не только это. Каждый раз, когда она заходила внутрь, он поворачивался к ней, и хмурость на его лице становилась как минимум на пятьдесят процентов более хмурой. Да, да, кто-то может сказать, что «хмурее» — не слово, но это только те, кто никогда не видел, как этот мужчина хмурится.

Сейчас она тоже видела его через витрину пекарни — он стоял к ней спиной, за стойкой. Лица его она не видела, но он наверняка хмурился на стену. Невежливый придурок, которым он и был.

Невежливый, до депрессии привлекательный придурок, которым он был. Это было одним из самых ужасных во всей этой истории: мало того, что вся его выпечка была до безумия вкусной, он еще и сам невероятно горяч. У него гладкая, темно-коричневая кожа и крупное, крепкое телосложение — наверное, от вечного вымешивания теста или чего-то такого. На нем всегда были обтягивающие футболки под фартуком, и ладно, хорошо, ей определенно поднимало настроение, когда ему приходилось тянуться к высокой полке за хлебом для кого-нибудь, и она могла наблюдать, как напрягаются мышцы.

Может, он считал, что она слишком толстая, чтобы есть его выпечку? Она так не думала, потому что две женщины, которые работали с ним в пекарне, были ее размера или даже больше. К тому же на прошлой неделе она видела, как он был очень мил с одной приятной, симпатичной, пышной девушкой-подростком, которая засыпала его вопросами о его карьерном пути к тому, чтобы стать пекарем. Дейзи ожидала, что он рявкнет на подростка и выставит из пекарни, но он дал ей бесплатную выпечку и сказал прийти после закрытия, и тогда он поговорит с ней столько, сколько она захочет. Значит, дело было именно в Дейзи, в ней конкретно, он ее и ненавидел.

На меловой табличке перед пекарней было написано, что «сегодняшний особый круассан — с деревенской ветчиной и бри». О, боже, ее любимый. Может, ей все-таки можно…

Нет, нельзя. Разве она забыла, как вернулась туда, чтобы сказать, что они случайно дали ей три изделия вместо двух? Она вернулась в пекарню и попыталась заплатить за третье, когда поняла, что произошло, но он только рявкнул: «Не надо!» — и отвернулся. Он еще много раз совершал подобные ошибки, но она уже не пыталась ему об этом говорить, хотя и немного переживала, что его пекарня, наверное, теряет кучу денег, если он так часто ошибается.

С какой стати она вообще переживает за него и его дурацкую пекарню?

«Он же тебе не нравится, помнишь?»

Потому что он ненавидел ее, всегда с ней груб и в прошлый раз зарычал на нее! Может, эти лишние изделия он ей выдавал потому, что пытался откормить, чтобы потом съесть, как сказочный злодей. Она не собиралась возвращаться в его пекарню!

Тогда почему она все еще стояла на тротуаре и смотрела на меловую табличку перед входом? Ей надо просто пойти домой!

На табличке не было написано, какой вкус у пирогов. Это все, что она хотела узнать.

Может, она просто приоткроет дверь, так, одним глазком глянет.

Хм, странно. Обычно очередь тянулась прямо на улицу, особенно в это время дня, а сегодня ее не было. Может, потому что сегодня стояла необычно жаркая и удушливая погода для залива, особенно в феврале. Ладно, было всего двадцать пять градусов, но обещали, что поднимется до двадцати восьми, а никто в районе залива не знал, как вообще жить при такой жаре, кроме как сидеть перед вентилятором и есть много мороженого. Дейзи относила к таким людям и себя, она планировала дойти домой после этой не особенно утомительной прогулки и пить свой ледяной кофе перед вентилятором.

Это была еще одна причина, по которой ей совершенно не нужно было заходить в пекарню. Ей следовало просто дойти до следующего квартала, зайти в продуктовый, купить себе мороженое или фруктовый лед, потом отправиться домой, съесть это и радоваться, что у нее есть именно оно, а не тупая, хоть и божественная выпечка, приготовленная тупым, грубым, горячим мужиком.

Несмотря на все эти многочисленные веские причины так не делать, она открыла дверь в крохотную пекарню. И столкнулась с полностью пустыми витринами. Так ей и надо, она нарушила свою клятву и зашла в пекарню, а у них уже даже не осталось выпечки. У них всегда все разбирали довольно рано, но сейчас было только одиннадцать, и ей казалось, что так рано они обычно не распродавались. Хотя, ладно, она обычно приходила ближе к десяти, так что, может, дело было в этом?

А, точно. День святого Валентина. Наверняка на пекарню устроили набег ради выпечки, пончиков, маленьких тортиков и чего там еще люди покупали друг другу для завтрака в постель.

— Закрыто! — рявкнул тупой, горячий, грубый пекарь, даже не подняв на нее глаз. — Все продано!

Ну, этим вопрос исчерпывался. Не надо было тащиться так медленно, надо было прийти пораньше.

«Нет! Не надо было приходить вообще, помнишь?»

Ей нужно было немедленно повернуться и уйти. Так ей не пришлось бы с ним общаться, и она бы больше никогда сюда не вернулась, на этот раз по-настоящему.

И тут он как раз поднял глаза. Ну конечно.

— А, — сказал он. — Это ты.

В этот момент земля начала дрожать. И дрожать сильно.

Землетрясение!

Все произошло очень быстро. Она резко метнулась вглубь пекарни, подальше от витрин у входа. Она увидела, как за ее спиной задвигался высокий металлический стеллаж, и как закачалась стеклянная банка на верхней полке.

— Осторожно! — закричала она.

Он уставился на нее во все глаза, но так и не двинулся. Тогда она бросилась на него, по пути отшвырнув в сторону свой кофе, и потащила их обоих под большой деревянный стол за прилавком как раз в тот момент, когда банка рухнула на пол и разлетелась вдребезги.

Она свернулась в клубок,