Призванная на замену или "Многорукая" попаданка - Анна Кривенко

Я снова вернулась к медальону. Портрет всё так же яростно орал, но теперь добавилась жестикуляция. Я не выдержала и провела по нему пальцем.

В тот момент будто кто-то включил звук.

— Будь ты проклята, дубина из другого мира! — истерически орала Пелагея. — Мне пообещали, что ты будешь послушной! Меня обманули! Я тебя протащила сквозь миры — а ты даже благодарности не чувствуешь!

Я скривилась. Кажется, от этой дуры у меня голова разболелась.

— Повторяю ещё раз: ты сделаешь то, что я прикажу! — не унималась она. — Или… клянусь Оракулом и всеми силами этого мира — ты больше никогда не вернёшься домой!

По спине моей пробежали мурашки, будто кто-то провёл холодным ножом вдоль позвоночника. В ту секунду я поняла — ясно, отчётливо, пронзительно: это не сон.

Меня действительно выдернули из моего мира.

Но это ещё не значит, что я обязана выслушивать вопли истерички с бредовыми амбициями.

Захлопнула медальон и сжала его в кулаке. Звук исчез. Воцарилась блаженная тишина.

Я сделала глубокий вдох.

Нервы-то тоже сдают. Особенно от осознания того, что другие миры существуют…

_______________________

Дорогие читатели! Приветствую вас в своей новинке. "Многорукая" попаданка — это образ женщины, способной на простые повседневные чудеса. Каждая из нас в какой-то степени богиня быта: и детей тянем, и работу, и дом. А иногда нам перепадает также дача, многочисленные родственники и другие "прелести" обычной жизни. Предшественница нашей героини заявила, что справиться с ее вызовами невозможно и что даже собственные дети для нее помеха, но попаданка докажет, что женщина способна на всё, если только поставит перед собой достойную цель…

Глава 2. Где дети??

Одеться оказалось настоящей пыткой.

Корсет, юбки, нижние юбки, шнуровки, завязки, какие-то дурацкие пуговки, которых штук сто было только на одном рукаве… Кто вообще придумал такую конструкцию? Я всерьёз подозреваю, что женщины прошлого либо были сверхгибкими, либо просто не доживали до тридцати от переутомления после утренних переодеваний.

Во-вторых, нормального зеркала в комнате не было — только мутное пятно в раме, где я видела себя примерно, как рыба через аквариумное стекло.

— Великолепно, — пробормотала я, втыкая булавку себе в палец в попытке закрепить волосы. — Пелагея, ты, может быть, и дочь барона, но вкуса у тебя с гулькин нос. И что это за платье — коричневое?! Я в нём выгляжу, как грустный гриб.

Но так или иначе, я собралась. Вся эта конструкция на мне сидела туго, неудобно и шуршала, как полиэтилен. В носу щекотал запах нафталина и вековой пыли. Я открыла дверь и шагнула в коридор.

Первая мысль — я будто в заброшенном музее. Стены потрескавшиеся, кое-где облупилась штукатурка. Потолок низкий, тёмный, давящий. Дощатый пол поскрипывает под ногами. В воздухе висит сырость. Где-то далеко — кап-кап-кап — мерно капает вода. От холода по коже табуном бегут мурашки….

Я медленно шла по коридору. Кажется, слева обнаружилась лестница. Да, вот она — узкая, скрипучая, деревянная. Я спустилась, держась за перила с облезшей краской.

Где-то вдалеке послышались уже знакомые шаркающие шаги. Значит, старуха — там.

Внизу был холл. Или что-то, что когда-то считалось холлом. В воздухе клубилась пыль. Редкая мебель — хромая, обитая потрёпанной тканью — ютилась по углам. Картины на стенах… точнее, их остатки: с пожелтевшими краями и половиной перекошенных рам — скорее уродовали помещение, чем украшали.

— Прямо усадьба мечты, — пробормотала я с отвращением. — Баронесса-бомжиха.

Я пошла на шаркающий звук. В нос вдруг ударил запах жареного лука и печёного хлеба. Голодный желудок тут же напомнил о себе. Я ускорилась и, наконец, открыла дверь в кухню.

Тут было тепло. И слава Богу!

Кухня, в отличие от остального дома, казалась более обжитой. Большая русская печь стояла в углу. На лавке вдоль стены ютились банки, мешки и кувшины. На верёвке висела сушёная рыба. Стол посреди комнаты был весь исцарапан.

Старуха в чепце стояла у плиты, помешивая что-то в большом котле.

— Эм… — я прокашлялась. — Простите, а почему здесь больше никого нет?

Старуха обернулась медленно, неторопливо, посмотрела на меня пристально, будто пытаясь понять, прикалываюсь я или с Луны свалилась. Никакого удивления — только усталая тяжесть век.

— Дык! Вы всех уволили! — протянула она со странным выговором. — Когда последнее дело прогорело, сами сказали: кормить прислугу теперь нечем. Ну и разошлись люди.

Я моргнула. Раз. Другой.

— Последнее дело?.. Что за последнее дело?

Старуха пожала плечами.

— Вы с барином из Горбатовки торговали. Он вам шелка заказал на пошив. А партия сгнила в пути. Деньги не вернули, и дело с концом, — выдохнула она. Долго, печально, как будто этот выдох копился ещё с осени. — С тех пор тут и пусто. Сперва жили вчетвером: вы, я да девочки ваши…

Женщина осеклась и посмотрела на меня с лёгким испугом — невероятная для неё яркая эмоция.

— Какие девочки? — нахмурилась я.

— Ну так… ваши, — отозвалась она. — Ваши дочери.

Я обомлела.

— И где они сейчас?

Женщина неожиданно смутилась.

— Ну, вы же это… — она понизила голос, — отправили их.

— Куда отправила?! — спросила резко, начиная нервничать.

Старуха начала мямлить. Это было почти трогательно — видеть, как её каменное лицо вдруг ожило, задвигалось и перестало казаться бесстрастным.

— В приют, — наконец произнесла она. — Сами велели. Говорили: и кормить нечем, и мешают они. Мол, если бы вы ими не занимались, то и дело бы пошло на лад…

Меня откровенно перекосило. Я почувствовала себя так, будто меня ударили чем-то тяжёлым по затылку.

— Что?.. — выдохнула неверяще.

Вспомнился ужасный сон. Про двух маленьких худеньких девочек, цепляющихся за подол моего платья и умоляющих не бросать их: «Мамочка, мы будем работать в доме, только не оставляй…»

Сердце упало куда-то в пятки. Я не могла поверить в то, что услышала. Вышла из кухни как в прострации и застыла в холодном коридоре. Не знала, куда идти и что делать.

— Ах ты мразь шёлковая… — прошипела я, сцепившись пальцами в медальон на груди. — Ты отдала собственных детей в приют? Решила, что так проще, да?

Что за…

Я дёрнула за цепочку. Хотела сорвать её, швырнуть, раздавить — что угодно. Но она не двигалась. Будто вросла в меня. Я дёрнула сильнее. Больно.

— Да чтоб тебя! — выдохнула я и, не выдержав, просто открыла медальон.

Внутри — она.

Местная Пелагея. Живая. Противная. С отвратительно знакомым выражением раздражения и презрения на физиономии.

— Как ты посмела прерывать меня, когда я с тобой