Призванная на замену или "Многорукая" попаданка - Анна Кривенко

Я вытаращилась на неё.

— Ты что, дура… или только прикидываешься? — бросила гневно.

Изображение в медальоне чуть не зашипело от злобы. А я, глядя в это безумное лицо, медленно, с жёсткой уверенностью произнесла:

— Думала, тебе достанется покладистая дурочка из другого мира? Только вот незадача — ты вытащила меня. И ты у меня ещё попляшешь!

Пелагея заморгала, пытаясь осмыслить сказанное мной, но я не дала ей такой возможности.

— Слушай, ты, — выплюнула я, прерывая ее тяжелую мыслительную деятельность. — Скажи мне, где находится приют? Сейчас же!

Лицо Пелагеи в медальоне исказилось. Она явно не ожидала, что я решусь что-то требовать.

— Зачем тебе?! — взвизгнула она. — Что ты удумала?! Не смей делать то, чего тебя не просят!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я ухмыльнулась — устало, зло.

— Интересно, а что ты можешь сделать-то?

— Ты должна исполнять мои приказы! Сейчас нужно срочно найти денег! — продолжила она, игнорируя мою злость и пререкания. — Желательно побольше! Наймись на работу, выклянчи у кого-нибудь — мне всё равно! Я таким марать руки не собираюсь, поэтому и вызвала тебя! Как только справишься, я скажу, что делать с этими деньгами.

— Где приют??? — прорычала я в ярости.

— Не твоё дело! — гаркнула она. — И тело моё не повреди, ясно?! А то домой не вернёшься никогда! Запомни это!

Я захлопнула медальон с такой силой, что пальцам стало больно. Хотелось швырнуть его в стену.

— Идиотка, — прошипела я сквозь зубы. — Неужели у меня может быть такой двойник???

Поднялась. Холод полз по ступням, по щиколоткам, но сейчас мне было плевать. Решение пришло быстро: я найду этот приют. И заберу детей.

Развернулась и пошла обратно в кухню.

Старуха всё ещё возилась у плиты. На сей раз она что-то месила — тесто, судя по всему. Услышала мои шаги, но оборачиваться не спешила. Видимо, думала, что я вернулась за похлёбкой.

А я как вкопанная остановилась у стола и выпалила:

— Вы знаете, где находится приют?

Она вздрогнула, медленно повернулась и посмотрела на меня с огромным удивлением. Ага, экономка все-таки живой человек, а не робот, и это уже неплохо…

Глава 3. Должница

Я натянула первый попавшийся на вешалке плащ. Тяжёлый, шерстяной, с потертыми пуговицами. Он отчаянно вонял старым сундуком. На крючке висел платок — шерстяной, в какой-то выцветшей клетке. Набросила его на голову, а концы завязала на шее, хоть он и дико кололся. На комоде — муфта, замызганная, но теплая. Занырнула в неё руками, потому что пальцы уже начали подмерзать. Под кроватью обнаружились сапоги — мужские, великоваты, но черт с ними. Я кое-как впихнула туда ноги и, не оглядываясь, выскочила в холл.

Да уж, обнищала эта грымза знатно. Неужели все приличные вещи распродала?

Адреса приюта я не знала. Но старуха хоть и ворчала, всё же объяснила — он где-то на другом конце столицы. А наше "дворянское гнездо" располагалось, конечно же, на самой окраине. Прекрасно. На вопрос, есть ли хоть какая-нибудь телега, она вздохнула: мол, был когда-то кучер с экипажем, да теперь его уж и след простыл. В прямом смысле — продали с концами…

Что ж. Ноги есть — дотопаю. А там, может, и найду кого, кто подбросит. Или «такси» это местное поймаю… в смысле, карету какую-нибудь.

Перед самым выходом заглянула в комнату ещё раз. В глаза бросилась шкатулка на туалетном столике, которая приоткрылась довольно легко. Внутри звякнули монеты — по виду серебряные. Я сгребла их в мешочек и заткнула за пояс.

Только когда вышла за ворота, вспомнила: я ведь даже не спросила, сколько стоит карету нанять. Не хотелось бы оказаться обманутой, ведь я в местных расценках ничего не смыслю.

Но возвращаться не стала. Язык есть, всегда можно им воспользоваться при желании…

Первый решительный порыв лететь со скоростью ветра прошёл быстро. Минут через двадцать я уже едва тащила ноги. Сапоги натирали, плащ тянул плечи, муфта стала неудобной, и я её сняла, сунув в подмышку. Но останавливаться не хотелось. Потому что в голове до сих пор звучали тонкие голоса: «Мамочка, не бросай нас… мы будем хорошими…»

Господи…

Как?

Как мать могла такое сотворить? Отдать детей в приют и закрыть от них свое сердце. В таких заведениях, особенно в подобную эпоху, дети частенько умирали от холода, голода и болезней. Примеров подобного в истории — масса.

Это же уму непостижимо! Чудовище какое-то, а не мать. И ради чего? Ради какой-то наживы? Чтобы держать ручки в чистоте, а платьица в порядке?

И в итоге — ничего у неё не осталось. Ни детей, ни дома, ни денег. Только я — вытащенная из другого мира, чтобы разгребать её руины. А она потом вернётся и, значит, царствовать будет. Угу. Размечталась…

Я кипела. Не просто от возмущения. От какого-то омерзительного чувства, что я ношу на себе чужое, оскверненное мерзкими поступками тело. Хоть оно и похоже на мое собственное.

Пока шла, город начал оживать. Мыслей в голове роилось слишком много, но всё равно я не могла не оглядываться по сторонам.

Улицы столицы были довольно-таки широкими, но сплошь из грязи. Местами брусчатка, местами земля, разбитая тележными колёсами и лошадиными копытами. Снег лежал клочками, больше в канавках и на крышах. Дома теснились плечом к плечу — двухэтажные, с облупившейся краской, с облезающими ставнями. Некоторые с мезонинами, другие — вовсе без отделки. Дым из труб, стайки ворон, сидящих на бельевых веревках….

Прохожие попадались самые разные.

Купчихи в меховых накидках и тяжёлых шляпах с перьями. Торговки с корзинами, подвязанными на локтях. Мальчишки с грязными лицами, гоняющие палкой обруч. Старики в поношенных шинелях и в валенках, идущие куда-то, словно по привычке.

У лавок и магазинов — вывески: «Галантерея Васильева», «Аптекарская лавка», «Мясная лавка Погорельского», «Фотографъ». На одной вывеске нарисован утюг — очевидно, прачечная. Запахи в воздухе — от дыма и навоза до тёплой сдобы и варёных щей.

Интересно? Безумно. Словно гуляю внутри живой картины. Но наслаждаться этим не хотелось. Потому что я шла сейчас не туристом. Я шла матерью. Или, по крайней мере, той, кто заменит мать, раз уж родная решила «выйти из чата»…

Ноги гудели. Платок развязался и трепался на ветру. Кто-то неподалеку насвистывал старинную мелодию, а я шла, глядя прямо перед собой. Потому что внутри уже не просто кипело — выливалось через