Кровь Олимпа - Кейт Ашер

неважно, насколько это невероятно. Ты хоть представляешь, как мне записать эту жуткую песню? Без пера? Без чернил? — Одна его белокурая бровь взлетела вверх, а вместе с ней и его дерзость. Моя ухмылка превратилась в насмешливо-недовольную мину.

Наши взгляды столкнулись в безмолвном вызове на целую вечность. Воздух медленно наполнялся ароматами малины, ванили и карамели, совершенно дурманящими в своей густоте.

— Забудь про чернила, — фыркнул он, когда мое предвкушение возросло… но лишь для того, чтобы увидеть, как он шагает к открытому балкону. В последний момент он свернул и встал перед пустой обсидиановой стеной, одетый лишь в облегающее черное белье.

Я прикусила губу, не в силах сдержаться, вид был впечатляющий.

— Нисса! — Келис щелкнул пальцами, смеясь над тем, как я глуповато захлопала ресницами. — Так пойдет?

Я нахмурилась.

— Что именно пойдет?

Без слов он указал на стену, прежде пустую, теперь же покрытую шипящими каракулями. Свежие строки тлели, пока я подходила ближе, воздух наполнился едким запахом гари.

Келис выжег жуткую песнь Мойр прямо на черном камне. При виде этих слов предчувствие беды впилось когтями в мою кожу. Холод разливался по венам с каждой буквой, превращая тело в лед.

— Вот это слово должно быть «защитили», — прошептала я, коснувшись последней строки.

— Точно. Так логичнее. — Он перечеркнул надпись кончиком пальца, с которого сорвалась искра, и выжег правильное слово рядом. — А я-то гадал, с чего бы это кого-то решили «застирать».

Его недоумение было очаровательным: сморщенный нос, поджатые губы, сдвинутые брови. Это было так трогательно, что мне захотелось, чтобы воспоминание об этом выражении лица запечатлелось в моей памяти так же прочно, как эти строки теперь вырезаны на моей стене.

Я не смогла сдержать смешок, а следом и стон, когда Келис потянулся к моему лицу, вовлекая меня в самый нежный поцелуй.

— Прости, — выдохнул он мне в губы. — Мне нужно было проверить, такой же ли на вкус твой смех, каким кажется на слух.

Крошечный пузырек смеха снова вырвался из меня и снова его губы накрыли мои, поглощая этот звук.

— Такой же. — На его лице заиграла нежная, но жадная усмешка.

Связь между нами натянулась и окрепла. Его радость пульсировала у меня в груди, согревая: золотистая и легкая, как теплый летний день. Я почти забыла, каково это: радость… и наслаждение.

Похоже, не я одна, потому что Келис заговорил снова:

— Белладонна, — прорычал он прозвище сквозь стиснутые зубы. — Ты не представляешь, как мне не хватало этого звука. Как мне не хватало твоего счастья. Легкого, как пузырек в груди. — Он запечатлел легкий поцелуй на моем лбу. — И твоего поцелуя. — Его губы коснулись моего носа. — И того, как поет наша связь, когда мы прикасаемся друг к другу.

Я вздохнула, прижимаясь к нему. Но пузырьки имеют свойство лопаться. Улыбка исчезла с моего лица, медленно, а затем окончательно, когда я вспомнила, почему мы не целовались, не танцевали и не находили ни капли радости всю последнюю неделю.

Почувствовав перемену, Келис замер. Не говоря ни слова, он крепче обнял меня, даря утешение, которого я не знала. Утешение, которого, как я знала, я не заслуживала.

Не знаю, сколько мы так простояли, окутанные общим горем, но времени хватило, чтобы Велира, мой верный дракон, вернулась с охоты. Времени хватило, чтобы она просунула свою змеиную голову в комнату и вновь разожгла очаг одним лишь мягким выдохом. Времени хватило, чтобы разум начал играть со мной в жестокие, злые игры, отзываясь шепотом того, по кому я скорбела больше всего:

«Твоя душа не место для мертвых».

ГЛАВА 2

Нисса

Даже боги ломаются. И вот как это происходит.

По крайней мере, именно так я объясняла себе смысл пророчества Мойр, когда в третий раз за неделю, прошедшую с его гибели, вызвала в памяти певучий шепот Харона.

Я окончательно ломаюсь. Схожу с ума.

Иначе с чего бы этим знакомым интонациям мучить меня? Зачем моему расколотому разуму воскрешать эти ворчливые нашептывания во время самого унылого совета в истории царства? Харон определенно сказал бы нечто подобное, будь он всё еще способен говорить.

Но Харон больше не мог шептать.

Он не мог ни говорить, ни жаловаться, ни подбрасывать в воздух шутки: просто чтобы посмотреть, как они приземлятся. Не мог играть в карты, превращать кухню в месиво из блинного теста или кружить меня по коридорам, прогоняя танцем меланхолию.

Потому что эта меланхолия была на его совести.

Ему обязательно нужно было пожертвовать собой ради меня.

Он погиб. Харон был мертв. Убит титаном времени, Кроносом.

У меня не было роскоши развалиться на куски. Я не могла позволить себе разбиться вдребезги. Царствам требовался сильный и цельный правитель. Сейчас больше, чем когда-либо. Если я не возьму себя в руки немедленно, это лишь вопрос времени, когда кто-то другой займет место, которое я невольно оставляла пустым. Харон бы этого не допустил.

Но прежде именно он всегда собирал меня по частям. Я даже не знала, способна ли справиться с этим в одиночку. И потому была вынуждена терпеть. Терпеть эту мучительную утрату и пронзительные взгляды Совета, который я созвала впервые с тех пор, как короновалась королевой Олимпа.

Восседая на троне, целиком сотворенном из теней — намеренное напоминание о том дне, когда я впервые вошла в этот зал как зрелое, полное мощи божество, я откашлялась. Все божественные очи в комнате устремились на меня, впиваясь в мою застывшую фигуру. Разговоры мгновенно стихли. Предвкушение окутало зал тишиной. Напряжение росло, балансируя на острие ножа.

— Благодарю за то, что явились по первому зову, — произнесла я, выговаривая слова словно по сценарию: плоско, монотонно, безвкусно. Мое лицо превратилось в пустой фасад, скрытый за ледяной маской, которую я слишком привыкла носить.

Ее возвращение беспокоило Келиса. Стоило мне ощутить его бездонную, гложущую кости тревогу, как моему бедному, связанному душой повелителю бурь пришлось почувствовать каждую крупицу моей апатии.

Я оступилась, я это знала. В какой-то момент за последний год я привыкла чувствовать и совершенно не извиняться за это. А теперь? Теперь осталось лишь холодное, изолирующее безразличие. Ни капли боли, горя или гнева не задержалось внутри. Ничего существенного. По крайней мере, ничего такого, что я могла бы вынести.

— Олимп отчаянно нуждается в переменах, — объявила я тоном, не терпящим возражений. — И где начать их, как не в правящем совете?

При этих словах четверо сияющих олимпийцев вскочили со своих тронов; на их лицах, точно яркие вспышки, читались шок и возмущение, выдавая глубину их чувств. Остальные не шелохнулись. Они были готовы к этому