Маяк - Татьяна Андреева

Он опустил голову, но затем, стиснув зубы, пошёл к цели — прочь из дома, прочь от жалостливых взглядов, от пустых, не дающих утешение, слов. Ведомый мечтой о долгожданном уединении, он ускорил шаг, не сводя глаз с приоткрытых ворот.

Тот, кто глядит только вперёд и никогда под ноги, часто спотыкается. Не устоял и юный Кольдт. Он запнулся о камень и растянулся в луже, наколдованной возле колодезной башни то ли злым роком, то ли вчерашним дождём. Пальцы нащупали в мутной воде что-то шершавое, продолговатое. Опираясь на подобранную палку и постоянно озираясь — не видел ли кто, как бесславно закончился его путь — мальчик встал. Осмотрел испорченную накидку и камзол. Вышитые на груди огненные язычки скрылись под слоем грязи. Бальтазар невесело усмехнулся. Что это за герцог, если его легко спутать с деревенским крысёнышем?

Он уже собирался скрыться где-нибудь, пока его не застиг кто-то из домашних, как вдруг в сознании, будто молния во мраке, блеснула мысль. Это была ниточка, ведущая к свободе, ключ от всех замк

о

в. Карие глаза поднялись к сизому небу. «О, спасибо, Солис!»

Бальтазар накинул на голову капюшон и плотнее закутался в мокрую ткань. Не выпуская палки из рук, направился к выходу.

— Стой! — охранник преградил путь. — Кто ты и что делаешь здесь?

— О, господин, — ответил Бальтазар, лицо которого было перемазано глиной, — я сын горничной и живу в нижнем замке. Случилась неприятность, я подвернул ногу, зато мне посчастливилось встретить лорда Кольдта, он провёл в свой кабинет и вылечил меня.

Солдат смерил его взглядом — и одеяние, и то, как опирался на сук и от боли кривил лицо. Он бы насторожился, захоти мальчик войти, но тот покидал верхний ярус сооружения, признаков нарушений при том не было видно, да и за Кианом Кольдтом взаправду водилась дурная привычка таскать во флигель всякий сброд.

— Выздоравливай, — сказал мужчина и посторонился.

— Спасибо, — с облегчением, принятым стражем за благоговение, выдохнул Бальтазар.

В нижнем замке он почувствовал себя вольнее. Здесь всегда оживлённо, а невидимкой быть проще в толпе. На непривычный к шуму слух Бальтазара обрушился людской гомон, соединённый с ударами молота в кузнице, ржанием лошадей в конюшне, перезвоном в кухне медных горшков. В нос бил дух печёной рыбы, дым, чадящий из труб на крышах домов, ел глаза. Местный оранти отпирал церковь, чтобы начать подготовку к обедне, женщины с большими плетёными корзинами шли к огородам, мужчины исчезали за дверями складских помещений, туда-сюда сновали дети. Кому было дело до одного из них? Никому бы и в голову не пришло остановить Бальтазара, когда тот прошёл сквозь главные ворота на мост, соединяющий скалу с большой сушей.

Юнцы вечно бегали в соседнюю деревушку, где за умеренную плату можно было получить к ужину свежий улов. Несмотря на запреты взрослых, они также не брезговали сбором грибов и ягод в подступающем к замку с востока Юнайском лесу, который проходил по границе Фламии с Фригоном и формально принадлежал последнему. И хотя участок регулярно патрулировался дежурными магами и простыми солдатами Лайт-Тауэра, дети с лёгкостью могли угодить в ловушку любой из противоборствующих сторон.

— Эй, малой!

Бальтазар замер. Он уже почти покинул мост, когда его окликнули. Первым порывом было броситься бежать сломя голову, но не позволило воспитание. Обернулся.

— Не задерживайся в Пискатерре, гроза собирается! — крикнул страж и для убедительности потыкал пальцем в небо.

Мальчик медленно кивнул и сошёл с виадука на дорогу. У развилки, укрытой от посторонних глаз редкими, ещё зелёными деревцами, он повернул не к селенью, а к лесу, и только тогда, опасаясь не преследования, а струсить, побежал. Он нёсся, не жалея ног, пока его со всех сторон не обступили дубы, и пока тело не упало на один из них. Руки обхватили могучий ствол, лицо вжалось в тёплую бугристую кору. Давно сдерживаемые рыдания подступили к горлу.

В то же время внутри закипал гнев, и Бальтазар выбрал его, а не слёзы. В этих местах и так достаточно соли и влаги. А злость выжигает другие чувства и прежде всего жалость к себе. Да, это именно то, что нужно. Он отпрянул от дерева, размахнулся и стал сечь его палкой, которую всё ещё держал в руке, словно мечом. Отчаяние растворялось в ярости, и мальчик потерял счёт времени. Его не останавливала ни ломота в мышцах, ни ссадины на ладонях, и он бы, наверное, продолжал, пока не лишился сознания, если бы не:

— Что ж ты делаешь, отродье Умброво?! Оно же живое!

Бальтазар развернулся к тому, кто всуе упомянул богиню ночи и смерти, всем телом. Он готов был броситься на человека, посягнувшего на его свободу, добытую с таким трудом. Но глаза, похожие на блюдца с янтарным чаем с плавающими на дне чёрными чаинками зрачков, глядели на него мирно и с любопытством. Светлые брови вопросительно приподнялись. Пшеничная чёлка свесилась на загорелый лоб, на носу рыжела россыпь веснушек. От удивления рот паренька приоткрылся, меж губ белели зубы. Правда, одного из верхних резцов не хватало, но, несмотря на это и то, что одежда его была грубой и со множеством заплат, он был довольно мил.

«Смазливый, как девчонка», — поморщился Бальтазар, однако сжатые кулаки опустил.

Бедняк был поражён смесью чувств, запечатлённых в бледном, покрытом грязью и дорожками пота, лице странного мальчика, сочетанием уязвимости и ожесточения в тёмных глазах. Он пристроил лукошко, из которого торчали грибные ноги и шляпы, на заросший мхом пень и вытянул руку.

— Я Дэнни. А тебя как звать?

Бальтазар намеревался осадить простолюдина сообщением о том, кому тот позволил себе докучать, однако, вспомнив, за каким делом и в каком виде застигнут, ответил:

— Меня зовут Зар.

Предложенную ладонь он проигнорировал. Дэнни сунул руки в карманы и поковырял усеянную желудями землю носком видавшего виды ботинка.

— Ты живёшь в замке?

— Почему ты так решил?

— Да одет как-то не по-нашенски, — пожал плечами паренёк. — Вам там, бывает, перепадает-то с герцогского плеча.

Бальтазар ничего не сказал, а Дэнни указал подбородком на сук, который был тут же отброшен в кусты и забыт.

— Ну а случилось-то чего?

Герцогу Наутикскому не пристало обнажать душу ни перед кем, даже перед родственниками, и уж тем более перед незнакомцами, особенно, если те из простых. Но внутреннее напряжение, истощение от недосыпа и недоедания сказываются на любом организме. Силы покинули его. Сам не зная почему, Бальтазар произнёс то, о чём раньше не мог даже думать, не то что выговорить вслух: