Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

Молодое. Бледное. С большими, испуганными глазами цвета морской волны, которые сейчас были полны такого же немого ужаса, что и у меня внутри. Темные, прямые волосы, узкие плечи. Совершенно незнакомая девушка.

Я отшатнулась, зеркало выпало из ослабевших пальцев и глухо стукнулось о одеяло. Внутри всё перевернулось. Физическая, рвотная волна тошноты подкатила к горлу от осознания полной, абсолютной чужеродности этого отражения. Это была не маска. Это была плоть. Кости. Кожа. Всё — не моё. Галлюцинация. Это должен быть бред. Надо проснуться.

Я ущипнула себя за руку — за эту тонкую, незнакомую руку. Остро. Больно. Реально. Я зажмурилась, изо всех сил стараясь проснуться… Тошнота отступала, оставляя после себя леденящую, пустую ясность. Шок начинал кристаллизоваться во что-то иное.

И тут в голову, будто осколки разбитого стекла, вонзились другие воспоминания. Не мои.

Строгий взгляд женщины в темном платье. Горький вкус поданного в долг хлеба. Стыд на балу в перешитом платье. И… толстый пергамент. Холодные глаза на миниатюрном портрете. Росчерк пера. Чувство окончательной, бесповоротной потери.

Я вскрикнула, схватившись за голову. Боль была не физической, а ментальной — будто мой разум трещал по швам, не вмещая два набора памяти, две жизни, два «я».

— Сударыня! Успокойтесь! — Сюзи испуганно пыталась взять меня за руку.

— Отстань! — звук был диким, незнакомым. Я отстранилась, дыша как загнанный зверь. Мой мозг, тот самый, который строил финансовые модели и разбирал риски проектов, лихорадочно работал.

Гипотеза 1: Психоз, амнезия, повреждение мозга. Но воспоминания обо мне были кристально четкими. Я помнила номер своей кредитки, адрес, лицо начальника. Это не стиралось.

Гипотеза 2: Похищение, эксперимент, высокотехнологичная иллюзия или пластическая хирургия. Но эта комната, эта девушка, эти воспоминания-осколки… все было до жути материально, тактильно. И слишком бедно для дорогой постановки.

Гипотеза 3: Невозможное.

Дверь резко распахнулась. На пороге стояла женщина. Средних лет, с жестким, некрасивым лицом и холодными глазами. Она была одета дорого, но безвкусно. В памяти-осколках всплыло имя, окрашенное страхом и неприязнью: Крессальда.

— Наконец-то. Я думала, ты намеренно томишь нас, притворяясь больной, — её голос был ровным, как лезвие ножа. — Вставай. Скоро за тобой приедет управляющий герцога. Не вздумай позорить меня и так уже опозоренную фамилию Ланген своим жалким видом.

Она бросила на меня оценивающий, презрительный взгляд.

— Контракт подписан, деньги получены. Ты теперь забота его светлости герцога Лоренца фон Адельберга. Пожелаем ему терпения.

Герцог. Контракт. Деньги. Каждый удар этих слов был по последним остаткам надежды.

Это не было похищением. Это была продажа.

И я была товаром.

Крессальда вышла, хлопнув дверью. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и тихими всхлипами Сюзи.

Именно тогда, в этой тишине, последний осколок сопротивления выпал из мозаики. Гипотеза номер три оказалась верной. Чудовищной, нелепой, но единственно логичной.

Я была не в своем теле. Не в своем времени. Не в своем мире.

Я была Эмили Ланген. И моя жизнь только что закончилась, уступив место чужой.

Меня охватила не паника, а леденящая, пустая ясность. Я посмотрела на свои чужие руки, сжала их в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была реальной. Эта реальность была реальной.

Сюзи с опаской смотрела на меня, ожидая истерики, обморока, чего угодно.

Я медленно разжала кулаки. Подняла голову. В зеркале, лежащем на одеяле, чужая девушка с бледным лицом смотрела на меня. Но в её глазах, в этих широко распахнутых серо-зеленых глазах, уже не было одного ужаса. Появилось что-то еще. Расчет. Холодный, безжалостный, выживающий расчет.

Мой разум, разум Елены, наконец, принял вводные. Шок начал отступать, уступая место единственному, что у меня осталось: способности анализировать и действовать, одним словом — выживать.

— Сюзи, — сказала я. Мой голос всё ещё был чужим, но в нём появилась нить твёрдости. — Перестань плакать. Помоги мне встать. И расскажи всё, что знаешь. Про герцога. Про дорогу. Про всё.

Глава 2 Бумажный муж

Глава 2 Бумажный муж

Ночь.

Она наступила сразу, как только Сюзи, выплакавшись, наконец уснула, свернувшись калачиком на полу у моей кровати. Для неё кризис миновал: барышня жива, встала, даже поела. Для меня он только начинался.

Тьма за окном была абсолютной, без единого огонька. Такая тьма, какая бывает только в мире без электричества. Я лежала на жесткой кровати, уставившись в потолок, который терялся в черноте, и слушала, как бьется чужое сердце у меня в груди. Быстро-быстро, как у пойманной птицы.

Страх, который я так старательно отгоняла днем, теперь заполнил комнату до краев. Он был тихим, удушающим.Я никогда не вернусь домой. Никогда. Мысль была настолько простой и чудовищной, что от нее перехватило дыхание. Я вцепилась в края матраса, чувствуя, как по щекам текут горячие, беззвучные слезы. Это были слезы не Эмили Ланген, а Елены Соболевой — по потерянной жизни, карьере, будущему, по запаху кофе и звуку клавиатуры.

Истерика длилась недолго. Тело, истощенное болезнью и потрясением, быстро выдохлось. Осталась пустая, леденящая ясность. Как после похорон.Всё. Точка. Дальше — только вперёд.

Именно тогда я и услышала тихий всхлип. Сюзи. Она не спала.

— Сударыня? Вам плохо? — ее голосок дрожал в темноте.

— Нет, Сюзи. Всё в порядке. Просто… темно.

Наступила пауза. Потом скрип соломы, и ее голос послышался ближе, с края кровати.

— Вы… вы очень изменились. После лихорадки.

В ее тоне был не страх, а жалость и какое-то наивное восхищение. Для нее я была чудом: встала с одра смерти и даже не плачу.

— Лихорадка многое меняет, — честно сказала я. — Сюзи, расскажи мне то, что не успела днём. О нём. О герцоге.

И она рассказала. Обрывками, путаясь, с огромными глазами в темноте. Не столько факты, сколько слухи, страхи, обрывки разговоров, подслушанных у ключницы. «Герцог Лоренц… он страшный. Говорят, на войне он одного предателя собственноручно… но солдаты его обожают… он редко в замке, всегда на границе… замок у него мрачный, холодный, экономка всех замучила… а управляющий, он строгий, но справедливый…»

Это была мозаика из предрассудков, страхов и крупиц правды. Но даже этого хватило, чтобы картина стала чуть четче. Не муж, а функция. Не дом, а крепость. Не семья, а иерархия.

Утро пришло не резко, а прокралось серой, бессонной полосой в окно. Я не чувствовала себя отдохнувшей. Я чувствовала себя приговорённой, которая выучила наизусть обвинительное заключение и теперь готова выслушать приговор.

Сюзи, красноглазая, но уже суетливая,