Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Это, черт его побери, замок. Замок. Настоящий. А кто живет в замке? Всякие очень неприятные личности — это первое, что пришло мне в голову.

Я уставилась на собственные руки, сжала пальцы, разжала. Руки были мои. Те же тонкие запястья, тот же короткий ноготь на мизинце, который я вечно неудачно подпиливала, та же родинка у основания большого пальца. Я провела ладонью по лицу, по волосам, машинально нашла знакомую прядь, которая всегда лезла не туда.

Я была собой.

Не кем-то другим. Не местной принцессой. Не героиней, в которую переселилась моя душа. Никакого попаданчества по принципу «добро пожаловать в чужое тело, теперь разбирайся».

Я — это я.

Уже хорошо. Себе я, между прочим, нравилась и менять свое тело ни в коем случае не собиралась.

Так какого черта я делаю в замке?

Сердце уже не просто стучало — оно сбивалось на ту неприятную, частую дробь, когда тело первым понимает: что-то пошло совсем не так, а мозг еще цепляется за попытки найти происходящему хоть какое-то адекватное объяснение. Я честно старалась. Правда старалась. Но разумные версии заканчивались очень быстро.

Все здесь было слишком реальным для сна. Никакой зыбкости, никакой расплывчатости, никакой милосердной условности кошмара, из которого можно вынырнуть, если посильнее зажмуриться.

Ветер снова шевельнул занавеси, и где-то за окном запела еще одна птица — звонко, радостно, с таким бесстыдным утренним счастьем, что мне захотелось встать, захлопнуть окно и запретить всему миру быть таким красивым, пока я ничего не понимаю.

Я медленно вдохнула через нос и выдохнула через рот. Помогло мало.

И тут я подумала о Косте. Имя ударило в виски так ясно, что у меня снова перехватило дыхание.

Я повернула голову, надеясь, что он сейчас войдет в эту дверь, как обычно, с растрепанными после душа волосами, сонным лицом и своим неизменным: «Ты опять заняла всю кровать, Алин». Но дверь оставалась закрытой. Тяжелой, деревянной, с кованой ручкой. И чем дольше я на нее смотрела, тем отчетливее понимала: если она откроется, на пороге окажется кто угодно — служанка, хозяйка этого места, призрак, сам дьявол, — но только не Костя.

У меня внутри что-то сжалось. Бедный Костя. Он же проснется утром и не обнаружит меня рядом. Он же с ума там сойдет.

Хотя нет. Если уж быть честной — не сойдет. Сначала соберется. Потом очень быстро поймет, что это не глупое недоразумение. И начнет искать. Обойдет всех — от полиции до шаманов, цыган, экстрасенсов и, если понадобится, лично дойдет до вселенской канцелярии с претензией. В Косте я была уверена на все сто процентов.

Придерживая на груди ткань ночной рубашки — тоже не моей, кстати, мягкой, длинной, с тонкой вышивкой на вороте, — я сделала несколько шагов к окну. Камень под подоконником был прохладным, отполированным временем и чужими руками. Внизу действительно раскинулся сад: аккуратные дорожки, кусты, светлые пятна цветов, белая беседка в стороне.

Красиво. Настолько красиво, что нормальный человек, возможно, ахнул бы от восторга.

Но я в этот момент думала только о том, что эта дурацкая ночная рубашка мне не нравится и я хочу снова почувствовать на себе любимую растянутую ткань своей серой майки, которую неизменно использовала для сна.

Новая мысль ударила в виски. Я поспешно отодвинула рукав рубашки, чтобы увидеть давно набитое имя на руке: Костя. Чуть выше — всполохи огня и бесконечное море. Мне очень нравилась эта татуировка, спроектированная по моему эскизу, и я почему-то испытала почти детское облегчение, увидев, что она никуда не исчезла.

Я резко выдохнула, опустила рукав обратно и вцепилась пальцами в подоконник.

Потому что если это не сон, то я не просто не дома. Я черт знает где. И это меня абсолютно не радовало. Это пугало. Ужасало. До дрожи в коленях.

Я бы так и стояла целую вечность, вцепившись в холодный подоконник и упрямо надеясь, что сейчас моргну — и все исчезнет. И этот замок, и ненормально красивый сад за окном, и чужая рубашка на мне, и чувство, будто меня выдернули из собственной жизни так грубо, что внутри до сих пор звенело.

Но дверь распахнулась. Я резко обернулась — так быстро, что у меня даже дыхание сбилось, — и на пороге застыл мужчина. Первое, что ударило в глаза, — он был слишком красив.

Ну знаете, как в романах описывают: высокий, заметно выше меня, держится с той спокойной уверенностью, которая должна впечатлять, а меня почему-то с первой секунды только раздражала. Возможно, потому что он был слишком уж спокоен. Слишком собран. Слишком не удивлен. Будто мое появление здесь его не потрясло, а просто слегка нарушило расписание.

Темные волосы, почти черные в тени комнаты, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую, правильную линию лица. Скулы — четкие, будто их выточили слишком старательной рукой, прямой нос, твердый подбородок и губы, на которых, кажется, улыбка появлялась редко и исключительно по делу. На вид ему можно было дать около тридцати, может, чуть больше — тот возраст, когда юношеская легкость уже ушла, а мужская сила и привычка к власти окончательно улеглись на место.

Но сильнее всего цепляли глаза.

Светлые, холодные — не ледяные в прямом смысле, а именно холодные по впечатлению. Серые, с темным ободком, внимательные и слишком спокойные. Взгляд у него был такой, будто он привык видеть людей насквозь, оценивать быстро и не ошибаться. Возможно, он жесток. Возможно, расчетлив. Тепла в нем, я была уверена, не было ни на грош.

Я еще раз оглядела незнакомца. На нем была темная одежда, явно сшитая не для простых смертных: длинный сюртук или камзол — я, честно говоря, в местной мужской моде разбираться не собиралась, — подчеркивающий широкие плечи, светлая рубашка у горла, тяжелая ткань, дорогая отделка. Ничего кричащего, но все в нем говорило о статусе. О власти. О человеке, привыкшем не просить, а получать.

И вот этот странный незнакомец, будто сошедший с обложки какого-нибудь бульварного романа, смотрел прямо на меня так, словно я была не женщиной, а внезапной проблемой в его идеально выстроенном утре.

«О, поверь, незнакомец, меня все это тоже ни капли не радует», — хмуро подумала я.

Я замерла, сжимая на груди ткань рубашки. И только тут некстати вспомнилось, что спать я ложилась без лифчика, а эта рубашка уж слишком тонкая и вряд ли скрывает хоть что-то, кроме моих глубочайших моральных страданий.

Мужчина тоже не спешил