Бывшие. Мы встретимся вновь - Марьяна Громова

я ее помню. Шикарная просто. Длинные волосы с рыжеватым отливом собраны во французскую косу, которая начинается прямо с затылка. Ей так идет, что просто слов нет! Глазищи зеленые огромные пораженно распахнуты. Черные аккуратные бровки вспорхнули на лоб.

Личико немного округлилось, нет уже тех острых скул и тоненькой шейки. Но выглядит так, словно вот только что сошла с обложки какого-нибудь журнала... для взрослых дядечек. Именно для дядечек, потому что там у нее такие губки...

Взгляд пытается сползти с ее лица, чтобы заценить и другие женские достоинства.

В глаза смотри, Громов!

— Тимур? — выдыхает она, роняя розу на пол.

Старушки, ахая, наперебой присаживаются, чтобы поднять цветок. А мы так и стоим, уставившись друг на друга.

— Алиночка, — говорит одна из старушек, выводя ее из оцепенения. — Ты пойди, обслужи молодого человека, а мы с Марусей подождем! Нам не к спеху... А там во-он, глянь-ка, на кладбище парень торопится...

И она идет ко мне.

А я бы и рад не пялиться, но как? Как не смотреть? Глаза прямо-таки по-маньячьи, независимо от приказов мозга, мгновенно облизывают ее фигурку. Ох-ре-неть!

Хочется тупо сглотнуть слюну, но получается не с первой попытки. Кожаный яркий оранжевый фартук, конечно, немало скрывает, но он же и подчеркивает талию, выделяет грудь, обхватывая ее снизу. А там, под ним, находится платье...

Я раньше как-то и не задумывался об этом, но сейчас просто вот до глубины души уверен, что когда женщина в платье, она — прекрасна! Ни одни брюки, никакие костюмы, ни юбки даже не могу подчеркнуть особенность женщины, ее красоту так, как платья! А тем более такое, как у Алинки!

На ней надето что-то романтичное, светлое, в мелкий цветочек, рукавчики-фонарики, глубокий вырез, подол доходит до колена. Она шагает, а в вырезе слегка мелькает бедро... Красивые икры, розовые ноготочки видны в босоножках...

И это беспредел просто, но...

Я чувствую, как у меня встает.

— Привет, Сладкая, — зачем-то называю ее так, как звал когда-то. Хоть и понимаю умом, что вообще никакого права на это не имею!

— Я больше не Сладкова, — поджимает губы, отводя глаза в сторону.

— Замуж вышла? — просыпается во мне Капитан Очевидность.

Кивает, открывая дверь в холодильник и пропуская меня внутрь.

А когда мы оказываемся вдвоем в замкнутом пространстве, на меня внезапно наваливается какая-то глухота, что ли. Я вообще не слышу, что она мне там рассказывает про цветы! Я сбоку рассматриваю ее лицо. Вздернутый маленький носик, алые губки, ушко с капелькой сережки. И в голове — гул! Нет, я не маньяк какой-то там! Но... Как бы хотелось мне сейчас губами вжаться в это ушко. От волны возбуждения передергивает так, что руки в кулаки сжимаются, чтобы терпеть и не сделать ничего этакого!

— Ну, так что будешь брать? — поворачивается ко мне, чуть улыбаясь. Успокоилась, взяла себя в руки — посмотри, Громов, как эта девчонка научилась владеть собой! По взгляду ее и не скажешь, насколько была обескуражена моим появлением здесь еще пару минут назад! — Какое количество? И что — розы, хризантемы, гвоздики? Цвет? На кладбище для кого? Для Лидии Гавриловны?

Надо же, помнит, как мою мать звали!

— Да, давай розы. Красные. Десять штук, — отмираю я, наконец. — Никакой упаковки.

Вытирает стебли, связывает их лентой под цвет бутонов.

А я зачем-то придумываю повод как-то продолжить общение! Но это же глупо, Громов! Ну, тебе же ясно дали понять, что девушка замужем, ребенок опять же... А кольцо? Кольца, кстати, нет на пальчике. Но какие у нее ручки... Снова зависаю, разглядывая ее, забыв напрочь и о ребенке, и о старухах.

Расплачиваюсь, забираю букет.

— Может, по старой памяти пообщаемся, в кафе посидим? — спрашиваю, косясь на бабок. Они ловят каждое слово — переглядываются, понимающе кивая друг другу.

— Извини. Я не могу, — вскидывает на меня глаза.

И я отчетливо читаю в них обиду и боль. Но только мгновение. На секунду только. А потом она мило мне улыбается и поворачивается к бабкам, давая понять, что разговор со мной окончен.

— И так, милые дамы, на чем мы с вами остановились?

На выходе из магазина меня догоняет девочка, протягивает, смущаясь, похожую на бутон розы, красную лампадку.

— Возьмите. Мы когда к бабушкам с мамой ходим, всегда такие лампадки берем. Когда горит огонек, им оттуда, — поднимает глаза к потолку. — Нас видно становится.

Тянусь за картой, чтобы заплатить, но девочка качает головой.

— Не надо! Мама сказала, так дать.

Поворачиваюсь, киваю Алине, задумчиво глядящей мне в след.

И уезжаю.

И вот ведь странное дело. Стоит только врубить радио, чтобы музыкой выбить дурацкие мысли из моей головы, как оттуда тут же начинают доноситься звуки преследующей меня сегодня песни!

Шло время в игре бесполезной.

И кончился дьявольский бал.

И понял тогда, что стою я над бездной,

Когда я тебя потерял...

2 глава. Наваждение

Не знаю, что со мной. Просто вот наваждение какое-то!

Нет, может, это элементарно из-за того, что мне здесь, у отца, скучно просто дико, но я места себе не нахожу. От сигарет уже тошнит — я столько даже в армии не курил.

Вот как с кладбища приехал, так и тянет куда-то — но и понять не могу, куда мне надо ехать, что нужно делать, чтобы успокоиться.

— Чего ты там так долго, в магазине-то? Тут до ближайшего супермаркета пять минут ходьбы! — снова ворчит отец, пока я чищу рыбу. И вот нет, чтобы там, в зале сидеть, телек смотреть, ковыляет вслед за мной с ходунками. Три метра за полчаса прошел, весь в испарине! Ну, вот что за человек? — Да вы там, в Москве своей, совсем пешком не ходите, за хлебом и то на машине. Тимка, ну, кто так рыбу-то чистит? Глянь, чешуя на стенки летит! Ну, ты над ведром, что ли, чисти! Кто убирать будет?

— Я на кладбище ездил, — невпопад отвечаю ему. — Там убрано, кстати. И цветы в вазе стоят.

— Цветы? — переспрашивает отец, но по виду его я понимаю, что он в курсе, от кого этот неожиданный букет. — А-а, ну, цветы и цветы. День рождения все-таки.

Кошусь на него. Не, ну, мертвых ревновать смысла нет, конечно, но все-таки, батя, тебе не интересно, что у матери за тайные поклонники были? Но не спрашиваю. Потому что если спросишь, он же голову забьет своими рассуждениями.

— Отец, ты б лег! А то снова скорую ночью вызывать придется, — не выдерживаю, глядя, как трясутся его руки, упирающиеся