Жвачка 2 - Э. Мадес

class="p1">Однажды утром, пролистывая ленту своих знакомых, далёких, не местных, наткнулась на пёстрый заголовок. Дело было резонансное — жизнь его ничему не научила, на те же грабли наступил, и не раз. Девчонок жалко очень. Не всем так повезло, как мне, не у каждой с детства Аристов стоял.

Я читала ту статью и умывалась горючими слезами, пальцы дрожали. Потому что жаль её было и себя… очень-очень жаль.

А ещё я себя винила: не струсись я тогда — и с ней бы этого не случилось. Не случилось бы и с другими.

Девочка на проверку оказалась смелее меня, отважнее. Вслед за ней и другие подтянулись, а может, им нечего было терять.

На момент вынесения приговора отец Савина уже не имел подвязок, у самого же Саввы ресурсов хватило только на то, чтобы вместо тюрьмы загреметь в дурку.

Сомнительная, конечно, затея — менять тюремную решётку на такую же, по сути, только с соседями-психами. Оба варианта — клетка.

И будь я в его ситуации, едва ли бы выбрала в компаньоны психопатов. Хотя кто его знает, что хуже… я слышала, что в тюрьмах делают с насильниками…

В общем, на правах самой шумоголовой и взбалмошной девицы решила одарить всех своим присутствием.

Дедушка со мной не разговаривает до сих пор. Ни «привет», ни «пока».

Примирения не случилось — армия не прощает дезертирства. Жаль, ему и невдомёк, что я просто идеально исполнила роль, написанную для меня Савелием, «на благо Отчизны».

Ох, Савва… Будь жив Артур Конан Дойл, он бы непременно поаплодировал хорошему косплею на выдуманного им злого гения.

Савелий — стратег.

«Беги, маленький Симба, беги и никогда не возвращайся».

Я и убежала.

Дура. Сбежала, бросив всё, включая Мо. Ненавижу себя за то, что повелась на эти детсадовские разводки.

А Аристова — за то, что ничего не стал предпринимать сам, и моих попыток не оценил. Видел, что приехала, видел, как к нему прорывалась. Но все равно взял и отвернулся.

Горючая обида поднялась, когда дождалась. Сидела, караулила его — и докараулилась. На парковку зарулил красный «Кайен», из которого выплыла пресс-секретутка, плечевая альпинистка и просто мерзкая стерва Настя.

Аристов вышел из клуба, разгорячённый после спаррингов, красивый такой, до боли родной. Я тоже вышла — шага не успела сделать, он пресс-секретутку свою тискать начал, целовать. Она руками своими по плечам его стала водить. А он целовал её.

Думала, моё бедное сердце разорвётся. Как дальше быть — не знала. В себя пришла потому, что нельзя было разваливаться. Меня дочь дома ждала.

Я оставила её всего на пару дней с Лиамом, и если бы всё было хорошо, он бы её привёз. Но «хорошо» не случилось. Он даже не страдал. Меньше недели ему потребовалось, чтобы утопить свою «любовь» ко мне в компании своей пресс-секретутки. И, как я поняла, так он с ней и остался. Хотя иногда я натыкалась на статьи о нём — чисто случайно — и там он был с другими.

Матвей всегда жил чересчур обособленно. За эти годы ничего не изменилось. Сейчас тоже периодически мелькает в светской хронике — неизменно с новой женщиной на прицеле. Смотрю на эти фото и чувствую, как под рёбрами ворочается старая обида.

От Мо в моей жизни осталось многое. «Гандон хохлатый» в адрес Савина, например. Аристов подобрал это определение идеально — оно до сих пор греет мне душу, когда вспоминаю тварь эту.

Можно проклинать Савина до седьмого колена, обвиняя в хорошей репродуктивности его предков, но реальность проще: вина не только на нём, как бы ни хотелось думать обратное. Каждый сам делец своего счастья. Этот псих решил, что в развале его карьеры виновата я. Выставил условия. А я по трусливой тупости не стала проверять, насколько далеко он зайдёт в угрозах мне и моим близким.

Ду-у-ура…

Из поездки я вернулась через сутки. Дома переночевала, тепло поболтала с братом, отшучиваясь от всех вопросов. Как маленькая, посидела на коленочках папы, обнимая его за шею.

С мамой проговорили до полуночи за её целебно-волшебным чаем от сердечных болей. Жаль, дедушка домой не приехал — в клубе своём бойцовском заночевал.

И вроде как с семьёй примирилась почти со всей. Они звали остаться, уговаривали. Но я не захотела — чужая Россия мне стала ещё когда на большой сцене сиять приезжала, с появлением осуждения и неприятия в глазах близких — подавно.

Дышать одним воздухом с Аристовым не хотелось, не то что делиться своим чудом. Верности ради никому решила не говорить, чтобы он никогда-никогда не узнал об Эмми. С меня всё началось — я ту дверь открыла, он решил шарахнуть. Бога ради.

2

Сейчас моя жизнь — это Манхэттен в разрезе: двухэтажная квартира с кучей спален и вид, от которого захватывает дух. У меня есть Шон, для которого я — самое шикарное украшение на светских раутах, его «лучшая и восхитительная девочка». Есть моя Эмми — миниатюрная крошка, так похожая на меня маленькую.

Ещё есть Лиам — мой лучший друг и соратник со времён NYCB, когда я ещё ютилась в небольшой квартирке на Спринг-стрит в Сохо, отдавая руки и ноги за мечту, идеалы — балет. Ли жил через лестничную клетку, начинал свою карьеру галериста, был поглощён творчеством и самой идеей являть его миру. Каждый день мы сходились в дверях с кофе навынос, оба уверенные, что мир крутится вокруг искусства и немного вокруг нас. Когда около четырёх лет назад я в панике бежала обратно в Нью-Йорк, не думая и секунды, — просто пришла к Ли, как приходят туда, где не зададут лишних вопросов, не осудят, примут с распростёртыми объятиями и свободными ушами.

С тех пор Лиам успел побывать моим личным психологом, коучем по выживанию, голосом разума, который иногда звучал громче моего собственного, а позже — и бебиситтером Эмми, будто так было задумано с самого начала.

Решение жить на одном этаже, занимая соседние спальни, оказалось одним из редких случаев, когда я не наломала дров: нам так удобно, нам так спокойно, и это спокойствие — почти роскошь, за которую я держусь крепче, чем за любые прежние титулы.

Возможно, наше сожительство кажется окружающим странным, но нам плевать. Для особо въедливых у меня припасена любимая с детства сказка про любопытную Варвару и свежий прайс в клинику пластической хирургии.

Шон неоднократно шутил, что ревновал бы к Лиаму и набил бы ему морду, если