Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

— Не говори это вслух, — просит она. — Я только вчера заставила себя поверить.

Я обнимаю её. Под пальто всё ещё чёрное платье с похорон. Мама сначала не отвечает, затем сжимает ткань у меня на спине так крепко, что я чувствую каждый вдох.

Через несколько минут она сама открывает комнату Рена.

Внутри пахнет пылью, сапожной смазкой и сухой лавандой от моли. Старый комплект формы висит на дверце шкафа. Я касаюсь воротника и нахожу подкладку, которую меняла собственными руками. Тогда Рен вертелся, мешал примерять и уверял, что настоящий воин переживёт кривой шов. Я распорола работу и переделала до рассвета.

Шов до сих пор ровный, и форма почти подходит мне по росту.

Мама помогает молча: убирает лишнюю ширину на спине, затягивает ремень, прячет волосы под кадетскую шапку. На верхней пуговице мама замирает: её она пришивала Рену перед последним отъездом.

— Он всегда оставлял ворот расстёгнутым, — говорит мама сердито, будто брат стоит рядом. Затем застёгивает его до конца. — А ты сутулишься, когда боишься. Не сутулься. Сразу заметят.

— Я не боюсь.

Мама смотрит на меня поверх очков, и я перестаю спорить. Расправляю плечи; ткань сразу натягивается под руками сильнее, чем должна.

До академии четыре часа на почтовых санях. В дороге я перечитываю: «вернуться из особой командировки». Извещение о гибели утверждало, что Рен погиб на учебном переходе у западного хребта. Два документа рассказывают о последних днях брата разные истории, и оба заверены людьми, которым нас учили верить.

К вечеру горы смыкаются вокруг дороги. Северная академия поднимается над ущельем: серые корпуса, башни с синими огнями и высокая стена, по которой бежит ледяное свечение. За воротами ударяет тренировочный колокол.

Я спускаюсь с саней у пропускной арки. Возница уезжает сразу, и отступать становится некуда. Двое стражников требуют жетон и приказ. Старший скользит по мне усталым взглядом; высокий воротник и тень от шапки скрывают половину лица.

— Опоздали, Эстен, — бросает он, вставляя жетон в прорезь ледяной стойки. — Особая командировка закончилась позавчера.

Я молчу. Рен тоже не стал бы оправдываться, пока ему не задали прямой вопрос. Стражник прикладывает приказ к прозрачной пластине, и снежная жила внутри бумаги вспыхивает.

Свет проходит по арке сверху вниз. Пальцы на ремне немеют. Я жду тревоги, окрика, рук на плечах.

Из пропускного контура раздаётся ровный женский голос:

— Кадет Рен Эстен. Личность по жетону подтверждена. Статус: действующий кадет Северной военной академии. Жизненный реестр открыт.

Стражник вынимает жетон и протягивает его мне.

— Проходите, — бросает он. — По документам вы числитесь живым.

Глава 2. Койка, которую не освободили

Жетон остаётся у стражника в ладони, а синее свечение уже гаснет. За спиной звенит упряжь следующего экипажа. У ворот всё идёт своим чередом, будто контур не подтвердил жизнь человека, которого мы вчера похоронили.

— Эстен, вы уснули? — Стражник подаёт жетон ближе. В его голосе обычное раздражение; он не слышит ничего странного. — Забирайте и освободите арку.

Я прячу жетон под шинель. Металл холодит грудь через рубаху.

— Канцелярия ещё работает? — спрашиваю низко. После четырёх часов молчания голос саднит, притворяться почти не приходится.

Стражник уже отворачивается к новому экипажу.

— Вернувшимся с закрытого задания сначала отметиться у дежурного и занять прежнее место. Канцелярия утром. Вас проводят.

Утром я здесь быть не собиралась. Несколько часов, сказала я маме: пройти контур, потребовать объяснений и вернуться до того, как кто-нибудь присмотрится к чужому лицу. Теперь канцелярия закрыта, а ворота за моей спиной принимают следующий обоз.

Ко мне подходит молодой капрал с доской учёта. По вытертым локтям видно: он дежурит давно и хочет закончить обход.

— Третий корпус, северное крыло, комната тридцать семь, — сообщает он. — Постельное и форма за вами сохранены. На вечернюю проверку явиться обязательно.

Он идёт вперёд, уверенный, что я последую. В закрытой галерее холод поднимается от каменного пола, в стенах потрескивают голубые жилы обогрева.

— Сохранены? После закрытого задания вещи обычно передают семье.

Капрал замедляется. Теперь он смотрит внимательнее, будто пытается вспомнить, задавал ли Рен такие вопросы.

— Если задание закрыто окончательно. У вас стояло временное отсутствие. Потом пришла отметка о гибели, комнату собирались опечатать, но распоряжение отменили в тот же день. — Он стучит ногтем по доске. — Разбирайтесь утром, Эстен. Я только размещаю.

Отметку отменили, пока нам везли закрытый гроб. Навстречу идут двое кадетов; один приветствует капрала, на меня едва смотрит. Пока форма и жетон говорят за меня, никто не ищет сестру Рена.

Третий корпус пахнет мокрой шерстью, железом и кашей из столовой. Комната тридцать семь находится в конце коридора. На табличке четыре фамилии, но три закрыты чёрными пластинами. Фамилия Эстена остаётся открытой.

Капрал поворачивает ключ и отступает.

— До проверки два колокола. Умывальная налево, столовая внизу. И приведите себя в порядок. От вас дорогой несёт.

Его взгляд задерживается на застёгнутом воротнике. Я вспоминаю мамино предупреждение и чуть опускаю подбородок.

— Понял, — выговариваю я, отворачиваясь к комнате.

Капрал уходит. Дверь на лестницу хлопает, и только тогда я запираюсь.

Я готовилась увидеть пыль, снятое бельё, опись на столе. Вместо этого на ближней койке ровно натянуто серое покрывало, на спинке висит полотенце. У кровати стоят начищенные сапоги Рена — те самые, с короткой царапиной на правом носке, которую он получил дома, полезши чинить крышу в дождь.

В углублении нет пыли. Сапоги смазали недавно.

На полке лежат книги по боевым контурам, расчёска с обломанным зубцом и половинка карандаша. Рен грыз её над сложными задачами. На дереве остаётся свежий графит — кто-то поддерживал здесь порядок и ждал его возвращения.

В шкафу висит запасная рубаха, но второго мундира нет. На дверце прикреплена прачечная бирка с сегодняшним числом. Номер комплекта — 317-РЭ: личный номер Рена, фамилия, имя.

В коридоре скрипят колёса. Мимо двери катят высокую корзину с чистой формой. Девушка в сером рабочем платье толкает её плечом, сердясь на заедающий обод. На верхнем мундире белой ниткой пришита знакомая метка.

Я выхожу, пока не успела испугаться собственного решения.

— Подожди. Комплект триста семнадцать куда несёшь?

Девушка придерживает корзину и смотрит на номер у моей двери. Узнавания в её лице нет — она видела только форму в стирке.

— Вам, раз уж вернулись, — отвечает она, вытаскивая мундир. — Утром принесли на срочную чистку, а владельца