Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Был снег. Частокол. Волки. И чужое тело, которое едва держалось на ногах.

Я сделала то, чего не делала много лет.

Испугалась до тошноты.

Малуша усадила меня обратно на лавку и протянула чашу.

— Выпейте, госпожа. Вам силы нужны.

Я понюхала жидкость. Горькая трава. Кислый настой. Никакой уверенности в составе.

— Что это?

— Для сердца. Ждан Лекарь велел.

Я отставила чашу.

— Не буду.

Старуха прищурилась.

— Велел лекарь — пей.

— Я не пью неизвестные настои.

— Неизвестные, — повторила она с насмешкой. — Слыхала, Малуша? Княгиня у нас теперь учёная.

Княгиня.

Это слово было хуже, чем «госпожа».

Я посмотрела на свои руки. Красные брачные узоры тянулись по коже, как следы от пут. Пальцы были тонкими, почти детскими. На левом запястье синел старый след — будто кто-то недавно держал слишком крепко.

— Что со мной случилось? — спросила я уже тише.

Малуша посмотрела на старуху. Та молчала.

— Говори, — приказала я.

Девушка сглотнула.

— Вы… упали. После того, как вас из молельной привели. Сначала плакали. Потом смеялись. Потом сказали, что не хотите к князю. А ночью жар поднялся. Три дня лежали. Все думали…

Она не договорила.

— Что?

Малуша опустила глаза.

— Что вы не доживёте.

Старуха подняла с лавки тряпицу, сунула её в корзину и направилась к двери.

— Я сказала, что тело крепче, чем видится. А душа… — она оглянулась. — Душа, может, и правда выскочила. Вон какая новая влезла.

Меня передёрнуло.

— Стойте.

Старуха не остановилась.

— Кто вы?

— Варвара. Но тебе, княгиня, лучше звать меня бабкой Варкой. Пока я добрая.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. За дверью послышались шаги, шёпот, скрип половиц. Мир за комнатой жил. Чужой, тёмный, опасный.

Малуша осторожно подошла ближе.

— Госпожа… вы правда ничего не помните?

Я хотела сказать: помню. Помню улицу. Машину. Свой кабинет. Протоколы. Холодные металлические столы. Собственную квартиру, где на подоконнике засох базилик. Помню мать, которой давно не звонила. Помню своё имя.

Но не помню Милену.

Не помню князя.

Не помню свадьбу.

Не помню, почему эта девочка смотрит на меня так, будто я уже мёртвая.

— Расскажи мне, — сказала я. — Всё. С самого начала.

Малуша побледнела ещё сильнее.

— Нельзя.

— Почему?

Она быстро оглянулась на дверь и заговорила почти беззвучно:

— В тереме стены тонкие. А у князя люди везде.

— Тогда коротко. Кто я для них?

Малуша сжала передник.

— Жена.

— Это я уже поняла.

— Пятая жена.

Я замерла.

— Что значит пятая?

Девушка будто пожалела, что сказала. Губы у неё задрожали.

— До вас были… другие.

— Живые?

Она молчала.

И этого молчания хватило.

Внутри меня что-то холодно щёлкнуло. Не страх. Профессиональная привычка. Когда человек не отвечает на прямой вопрос о смерти, он почти всегда знает больше, чем говорит.

— Как они умерли?

Малуша шагнула назад.

— Госпожа, не спрашивайте.

— Как?

— Я не знаю.

— Малуша.

Она вскинула на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Первую оплакали. Вторую из воды достали. Третья будто сбежала, да только никто не видел. Четвёртую… — голос сорвался. — Четвёртую в дальний терем отвели.

Я не успела спросить, что это значит.

Снаружи ударили в железо. Один раз. Потом второй. По двору прокатился мужской крик. Где-то залаяли собаки. Малуша вздрогнула и бросилась к сундуку.

— Что это?

— К пиру зовут. Вас одевать надо.

— Я никуда не пойду.

Она резко обернулась. На лице у неё был такой ужас, что я замолчала.

— Если не пойдёте, за вами придут.

Простые слова. Без угрозы. Но от них стало холоднее, чем от снега за окном.

Малуша достала из сундука тяжёлое платье — тёмно-красное, почти кровавое, с серебряной вышивкой по вороту. Провела пальцами по ткани, будто просила у неё прощения.

— Помогите мне понять, — сказала я. — Этот князь… он опасен?

Малуша не ответила сразу. Только подошла, взяла мою руку и начала осторожно стирать с запястья засохшую красную краску.

Но краска не стиралась.

Это была не краска.

— Госпожа, — прошептала она, не поднимая глаз. — Здесь все опасны.

За стеной снова завыл волк.

Я посмотрела на чужие руки, на брачные знаки, на кровавое платье в руках девочки. Хотела проснуться. Хотела открыть глаза в больнице, услышать писк аппарата, ругань медсестры, даже голос заведующего — что угодно, лишь бы не это.

Но лучина трещала. Дым ел глаза. Снег за окном был настоящим.

А я была жива.

Видимо, зря.

Малуша вдруг наклонилась ближе и едва слышно сказала:

— Только вы князю не говорите, что не верите. Первые четыре тоже сначала не верили.

Глава 2 Пир для живой покойницы

Малуша одевала меня так, будто готовила не к пиру, а к казни.

Она не говорила лишнего. Только коротко просила поднять руку, повернуться, потерпеть, не дёргаться. Пальцы у неё дрожали, когда она затягивала на мне пояс. Сначала льняная рубаха. Потом тяжёлое красное платье. Потом широкий пояс с серебряными бляшками. Потом височные кольца, от которых непривычно тянуло кожу у висков.

Я смотрела на всё это как на чужой спектакль.

Тело было слабым. Голова кружилась. Но хуже всего было зеркало.

Вернее, не зеркало — отполированная медная пластина, которую Малуша принесла из сундука и держала передо мной с таким видом, словно показывала покойнице её посмертную маску.

Из мутной меди на меня смотрела незнакомая девушка.

Тонкое лицо. Большие серые глаза. Тёмно-русые волосы, которые Малуша поспешно прятала под головной убор. Бледная кожа. Губы бескровные. На шее — серебряная гривна с волчьими головами.

Красивая.

Слишком хрупкая.

Не я.

Я подняла руку и коснулась щеки. Девушка в меди повторила движение.

— Госпожа, не надо, — шепнула Малуша. — Плат сомнёте.

— Я не узнаю себя.

Она замерла.

— После горячки такое бывает.

Я посмотрела на неё через отражение.

— Ты сама в это веришь?

Малуша опустила глаза.

Ответ был понятен.

Снаружи снова ударили в железо. На этот раз громче. По двору прокатились голоса, топот, лошадиное ржание. В узкое оконце ворвался запах дыма и жареного мяса.

Пир.

Они действительно собирались пировать, пока я пыталась понять, умерла ли окончательно или только наполовину.

— Запомните главное, — быстро заговорила Малуша, подходя ко мне с тёплой накидкой.