Трое. Любовь по понятиям - Ирина Серебрянская

Глава 1. БАБУШКИН ДОМ

Кимры, октябрь 1994

Дом, в котором Марта прожила девятнадцать лет, стоял на окраине Кимр, приткнувшись к косогору так, будто боялся свалиться в Волгу. Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну подкрашивала голубеньким — той самой краской, что оставалась ещё от деда, — он пах деревом, старыми половицами и пирогами. В этом доме она родилась, в этом доме выросла, и казалось — в нём же и умрёт, когда придёт срок. Но сроки, как известно, пишутся не нами.

В девятнадцать лет она была той самой «девкой на выданье», про которую деревенские бабы говорили: «Хороша, да больно тиха. С такой не пропадёшь, но и не разгуляешься». Тихая — это было главное слово про Марту. Тихая, незаметная, умеющая сидеть в углу и не отсвечивать. Бабушка воспитала: «Не высовывайся, девка, скромность красоту красит».

А красота в ней была. Особая — неброская, северная, волжская. Такие лица писали старые мастера на иконах: овал мягкий, чуть удлинённый книзу, нос тонкий, с лёгкой горбинкой, губы — не пухлые, но чётко очерченные, с припухлостью, которая появлялась, когда она волновалась или плакала. Главное же — глаза. Большие, серо-голубые, обрамлённые длинными, чуть рыжеватыми на кончиках ресницами. В них была глубина — не та, что бросается в глаза сразу, а та, в которую надо вглядеться, чтобы увидеть.

Бабушка часто говорила: «У тебя глаза дырявые, Марта. Всё видят, всё принимают, ничего не отдают обратно. Такие глаза дар и наказание одновременно». Волосы она носила в косе — с детства привыкла, да и бабушка не разрешала стричься: «Девичья краса — коса». Коса была густой, тяжёлой, мыть её приходилось долго, сушить — ещё дольше, но она не жаловалась. В бабушкином доме вообще не принято было жаловаться. Жаловаться грех.

Работать — спасение.

Тело её было тонким, почти мальчишеским — широкие плечи (от гребли, от вёсел, от таскания воды), узкие бёдра, маленькая, почти плоская грудь, которую она стеснялась и прятала под бабушкиными кофтами. Но в этой тонкости была особая стать — гибкая, текучая, как у ивы над водой. Движения её были плавными, неторопливыми — сказывалась привычка к тяжёлому деревенскому труду, где каждое движение должно быть точным и экономным, иначе к вечеру просто упадёшь.

Она не знала, что со стороны это выглядит красиво. Не знала, что мужчины- местные, кимрские — заглядываются на неё, когда она идёт к реке с коромыслом, или наклоняется за картошкой, или просто стоит на крыльце, подставив лицо солнцу. Не знала — потому что бабушка не учила её этой науке. Бабушка учила другому: терпению, молитве, работе.

Пироги у бабушки были особенные. С капустой, с грибами, с яблоками — но главное, с любовью. Бабушка Агафья Петровна, сухонькая, быстрая, с натруженными руками и глазами, которые видели насквозь, умела вкладывать душу в каждое движение. Месила тесто, приговаривая молитвы, и Марта, маленькая, сидела тут же, на лавке, наблюдая за этим таинством.

— Тесто, Марта, оно живое, — говорила бабушка, осыпая руки мукой. — Его бить нельзя. Его любить надо. Тогда и пирог получится — загляденье. И Марта училась любить. Училась так, как умела: молча, глубоко, навсегда. Всю свою нерастраченную нежность она отдавала бабушке, дому, реке, этим старым ивам за окном. Она не знала, что скоро эту нежность придётся отдавать другим. И что другие будут совсем не похожи на ивы и на бабушку. Марта любила этот дом. Любила просыпаться под петушиный крик, любила бежать босиком по росе, любила запах сена, привезённого с покоса, любила вечера, когда они с бабушкой сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на закат.

Счастье, оно не в деньгах, внучка, — говорила бабушка, глядя на догорающее солнце. — Счастье — это когда ты дома. Когда есть кого любить и кто тебя любит. Запомни. Марта запоминала. И думала, что так будет всегда.

Она ещё не знала, что дом может рухнуть. Что любовь может умереть вместе с человеком. Что счастье — это не то, что имеешь, а то, что успел удержать.

Бабушка умерла в начале октября.

Умерла тихо, во сне — легла вечером, сказав: «Что-то я притомилась, Марта», а утром не проснулась. Лежала с лицом спокойным,

умиротворённым, будто и не уходила никуда, а просто решила поспать Марта три дня не могла плакать. Сидела рядом, держала бабушкину руку уже холодную, восковую — и смотрела на неё. В голове было пусто и звонко, как в колодце, с которого сняли крышку. Плакать начала только на похоронах, когда гроб опускали в землю. Слёзы текли сами, заливая лицо, капая на чёрный платок, который она повязала по бабушкиному обычаю. Рыдала негромко, по-бабьи, в голос — как учили, как было принято, как сама бабка когда-то голосила по деду.

И в этот момент — впервые в жизни — она почувствовала, что в ней что-то ломается. Что-то важное, опорное, то, что держало её все девятнадцать лет.

Мир стал зыбким, ненадёжным, чужим.

Люди смотрели, качали головами: сирота, мол, одна теперь, ни кола ни двора. Кто-то вздыхал, кто-то крестился, кто-то уже прикидывал, как бы хапнуть кусочек от бабкиного наследства — домишко-то хоть и старый, а на берегу, земля под ним небось чего-то да стоит.

Тётка Клавдия, бабушкина дальняя родственница, объявилась на третий день после похорон. Приехала из Москвы, шумная, крашеная, в короткой юбке и с золотыми зубами — тогда это было модно, Марта таких в Кимрах не видела. — Ну, здравствуй, сиротка, — пропела тётка, оглядывая дом хозяйским взглядом. — Чего тут у вас?

Марта молчала, глядя на неё исподлобья. В этом взгляде

ИЗ-ПОД длинных, чуть влажных ещё от слёз ресниц — было что-то, от чего тётка на мгновение смешалась. Не по годам взрослая твёрдость. Умение смотреть в самую суть.

Но только на мгновение.

Тётка прошлась по комнатам, поцокала языком, пощупала занавески, заглянула в печь.

— Хоромы, — заключила она. — Только старьё всё. Развалюха.

— Бабушка здесь жила, — тихо сказала Марта. — И я жила.

Ну пожила и хватит, — отмахнулась тётка. — Собирайся, племянница. В Москву поедешь.

Зачем?

Затем, что здесь тебе делать нечего. Молодая, красивая, в Москве таких денег заработаешь — не то что в этом захолустье. А дом я оформлю на себя. По родству. Пока ты там устроишься, я тут похлопочу. Красивая. Тётка сказала это равнодушно, как констатируют факт: стол деревянный, небо синее, девка красивая. Марта не придала значения. Она вообще не знала