Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— ещё туда-сюда. А тебе, хозяйка... — Он понизил голос ещё больше. — Если одна живёшь, не бери. Не тот это человек, что смирно у печи сидеть будет.

Яр чуть шевельнулся, и ремни на его запястьях скрипнули.

— Я не человек тебе, чтоб ты меня брал или продавал, — произнёс он тихо, но так, что ближайшие люди невольно попятились.

Торговец дёрнул плечом, напуская на себя браваду, хотя в глазах мелькнул страх.

— Видишь? — сказал он Зоряне. — Вот о чём и речь.

Но Зоряна уже решила.

Не умом даже — тем глубоким, старым чутьём, которым ведьмы узнают не траву, а судьбу. Оно редко говорило с нею прямо. Чаще толкало под руку, вело туда, куда она сперва идти не собиралась, а после оказывалось — иначе и быть не могло.

Она полезла в поясной кошель и назвала цену ниже той, что торговец, верно, держал в голове. Он начал было спорить, клясться, что такой товар стоит втрое дороже, но Зоряна подняла на него глаза — спокойно, без гнева, без угрозы.

Только спокойно.

И торговец осёкся.

Потоптался. Сплюнул в сторону. Назвал цену лишь чуть выше. Зоряна не стала торговаться дальше.

Когда серебро перекочевало в его ладонь, а ремни на запястьях Яра были перерезаны, торговец задержал её за рукав.

— Слышь, хозяйка, — пробормотал он уже совсем не для толпы. — Не знаю, кто ты и что за силу носишь, но с этим глаз не спускай. В нём... неладное что-то. Я за дорогой много всякого повидал, да от него даже лошади косятся.

— От людей они тоже косятся, — сухо ответила Зоряна.

И отвернулась.

Яр не двинулся с места.

Толпа притихла, ожидая то ли ссоры, то ли побега, то ли чего похуже. Зоряна прошла несколько шагов и, не оборачиваясь, сказала:

— Идём.

Он не пошёл.

Тогда она остановилась посреди улицы, среди пыли, солнечного света и десятков любопытных глаз. Повернулась. Посмотрела прямо на него.

Ветер шевельнул край её платка.

Она ничего не сказала вслух. Лишь чуть коснулась пальцами подвески у горла — маленького узелка с полынью, зверобоем и волоском из медвежьей шкуры, хранимым ещё с материнских времён.

Слова легли беззвучно, как тень на воду.

Не приказ. Не узда.

Связь.

Тонкая, цепкая нить скользнула от неё к нему и замкнулась незримым кругом. Так быстро, что никто из простых людей ничего не заметил. Только воздух дрогнул между ними, да Яр вдруг резко вскинул голову, будто ему в грудь вошёл невидимый шип.

Его взгляд потемнел.

— Что ты сделала? — спросил он.

— Чтобы не потерялся, — ответила Зоряна.

В толпе захихикали, решив, что это шутка. Но Яр уже понял, что нет.

Он шагнул в сторону — свободно. Потом ещё. Потом рванулся прочь, будто хотел разом разорвать невидимую привязь. На третьем шаге его качнуло, словно что-то дёрнуло назад под рёбра. Он остановился, тяжело дыша, и медленно повернулся к ней.

Если бы взглядами можно было убивать, Зоряна легла бы там же, у колодца.

Но она только кивнула на дорогу.

— Идём.

На этот раз он пошёл.

По деревне они шли молча.

Солнце лилось на крыши, куры копошились в пыли, дети на завалинках смолкали, завидев их, бабы прижимали ладони к груди и провожали глазами. Никто не осмелился окликнуть Зоряну, но шёпот тянулся следом, как репейник за подолом.

— Раба купила...— Да не раба — смотри, какой страшный...— Это кто ж такой?— Не к добру...— А может, для хозяйства?— С таким хозяйством и до зимы не доживёшь...

Яр шёл на полшага позади неё, бесшумно для такого большого человека. Ни разу не заговорил, ни разу не спросил, куда она его ведёт. Но Зоряна чувствовала всей спиной его гнев, недоверие и ту настороженную силу, что не ушла даже под заклятьем.

Её дом стоял на отшибе, за последними избами, ближе к лугу и лесной кромке. Небольшой, тёплый на вид, с резными наличниками, с развешанными под стрехой пучками трав и высоким крыльцом, вытертым десятками шагов. Вокруг — огород, грядки с луком и маком, кусты смородины, сушила для кореньев, колодец с тёмной водой.

Зоряна поднялась на крыльцо, отворила дверь и только тогда обернулась.

— Заходи.

Яр остался во дворе.

Глядел на дом так, будто это была не изба, а ловушка похуже телеги работорговца.

— Я не просил меня покупать, — сказал он.

— Знаю.

— И служить тебе не стану.

— Станешь.

Он коротко, неверяще усмехнулся.

— Думаешь, если заплатила серебром и шепнула своё колдовство, я тебе уже пёс дворовый?

— Нет, — ответила Зоряна спокойно. — Пёс бы тявкал больше.

На миг он будто задохнулся от такой наглости. Потом шагнул к крыльцу — медленно, опасно.

— Сними с меня это.

— Нет.

— Я уйду.

— Не уйдёшь дальше околицы.

— Проверим?

— Уже проверил.

Это было правдой, и оба это знали.

Яр сжал зубы. На скулах заходили желваки.

Зоряна смотрела на него прямо, не прячась, не смягчая слов. Если он и ждал от неё страха или попытки задобрить его, то напрасно. Она была не мягче вербы и не глупее девки, купившей красивую беду себе в дом. В её взгляде было то, что у старых травниц и лесных баб бывает чаще, чем у княжьих воев: уверенность, за которую дорого платят.

— Слушай теперь, Яр, — сказала она. — Год служишь у меня. Помогаешь по дому, по двору, в лес со мной ходишь, коли скажу, тяжёлую работу делаешь, глупостей не творишь. Через год я сниму привязь. И если захочешь — уйдёшь.

— А если не захочу ждать год?

— Значит, будешь злиться год.

Он мрачно усмехнулся снова, но в этот раз без веселья.

— Ты, ведьма, верно, с головой не в ладу.

— Это мне часто говорят.

— Я тебе не батрак. И не холоп. И не вещь.

— Потому и даю срок, — ответила она. — Не до смерти, не навек. Год.

— С чего ты решила, что мне нужен твой срок?

Зоряна помолчала. Потом сказала тише:

— С того, что тебя привели на цепи и продавали, как скот. А я даю тебе кров, еду и выбор. Пусть не сегодня, но через год — твой собственный.

Что-то мелькнуло в его лице. Быстро, почти неуловимо. Боль? Ярость? Усталость? Она не успела разобрать.

Он отвернулся, посмотрел на