Смеющаяся Река - Людмила Семенова

дело: она родилась человеком, хоть и смутно помнила, что несколько лет назад звалась Дашей и воспитывалась в семье людей. Она побаивалась воды, и не просто так — ее настоящий отец утонул в болоте, куда его заманили лесные духи. Тарья этого не видела, но по сей день заходила в любой водоем медленно и осторожно, будто среди ила и соломы могли притаиться какие-нибудь ядовитые гады.

— Ну ты и копуша, Тарья! — не выдержала Кайса. — Пока разогреешься, отец уже велит нам возвращаться!

— Я и не просила меня ждать! — огрызнулась Тарья, не сводя глаз с мелкой набегающей волны. Вдруг послышался задорный смех и обеих девчонок обдало брызгами — по воде пронеслись две приятельницы Кайсы, юные водяницы Солли и Ловиса.

— Эй, смертная! Если тебе даже здесь глубоко, может, лучше дома сидеть, учиться у домовихи носочки вязать? — крикнула темноволосая Солли с фиалковыми глазами.

— И что ты с ней возишься, Кайса? Поплывем лучше к каменному острову, поиграем на скалах в прятки, — предложила Ловиса, у которой локоны были пепельными, с зеленоватыми кончиками.

Тарья хмуро промолчала, а Кайса грозно посмотрела на подруг и сказала:

— Оставьте ее в покое!

— А если нет? Ты папеньке своему пожалуешься, что ли? — съязвила Солли.

— Я с вами сама разберусь! Он уже научил меня кое-каким секретам, — заявила Кайса. Разумеется, она лукавила и на самом деле могла о таком лишь мечтать, но девочки притихли и угрюмо поплыли прочь.

— Много ты о себе воображаешь, принцесса! — буркнула Ловиса через плечо.

Тарья еле слышно вздохнула, и маленькая водяница поспешно подала ей руку.

— Не слушай их, — тихо сказала Кайса и повлекла подружку за собой. Зайдя по пояс, девочки окунулись и водяница украдкой пустила в ход магию — маленькие искры от ее ауры рассыпались по волнам и проникли в энергетическое поле Тарьи. «Помни, что сама большей частью состоишь из воды, — безмолвно напомнила ей Кайса. — Бояться ее — значит, бояться себя!»

И воззвание подействовало, Тарья улыбнулась и стала плескаться более задорно и уверенно. Кайса удивлялась, что в некотором роде люди были ближе к водяным, чем другие духи, но отторгали собственную природу под грузом надуманных страхов.

Отвернувшись от подруги, Кайса поплыла по течению, почти недвижимая, слившаяся в одно целое с родной стихией, как умели только духи-дети и совсем пожилые, чьи века уже близились к концу. Для остальных разрыв с родным Средним миром был куда более ощутимым. Несведущему человеку, забредшему на этот пляж, ее белокурая головка показалась бы низким облачком, смех — легким ветерком, глаза — бликами солнечного света на водной глади.

Она успела забыть о предостережениях отца, когда услышала зов Тарьи:

— Кайса, почему вдруг стало так холодно?

— Да что ты болтаешь, глупая! — отмахнулась Кайса. Она не ведала ни холода, ни жары, тем более в воде, и только краешком сознания заметила что-то странное. Будто дно оказалось ближе, а волна стремительно отползала прочь, к чернеющим на горизонте островам, обнажая все тайны Суоменлахти. Но не только отлив поразил юную водяную хозяйку.

Дно не просто приблизилось, а ударило по коленкам, как огромная каменная плита. Кайса вскрикнула от боли, а затем резкий порыв ветра протащил ее по песчаной тверди, так что она ободрала локти и колени в кровь. Кое-как девочка поднялась на четвереньки, ища глазами Тарью, но с одной стороны ее оградила пелена беснующегося песка и грязи, с другой — набухающие волны, которые издалека можно было принять за скалы в тумане.

— Тарья, где ты? — отчаянно крикнула Кайса, но в ответ донесся лишь ветер, гудение волн, утративших всякое дружелюбие, а камень под ногами и ладонями становился все холоднее и тверже.

— Этого не может быть, — прошептала девочка, будто стояла перед самой праматерью Вэден-Эмя[7], повелевающей и бурями, и затишьем. — Этого не может быть!

Но богиня, конечно, не отозвалась. Зато сквозь ветер донесся отчаянный возглас отца, крики старых и малых духов, жалобный плач Тарьи. «Жива!» — на миг подумала Кайса с облегчением. Клубы песка рассеялись, и теперь водяница видела на берегу целую толпу, из которой выделялось бледное, перекошенное ужасом лицо Ильи. Духи стремительно бежали к ней, на ходу становясь невидимыми, воздух раскалился от их тревоги, а завывание ветра превратилось в жуткий злорадный свист за спиной.

Накатившая волна смяла юную водяницу своей тяжестью как тростинку, и берег оказался безнадежно отрезан. Сверху — непроглядная толща воды, безразличной к магическим призывам, снизу — дно, словно вырубленное из цельного гранита. Девочка ощутила во рту вкус крови, а перед глазами плясали зеленые и багровые пятна. Одни походили на чьи-то прищуренные глаза, другие — на жадно разинутые пасти. Ее родная вотчина за несколько мгновений превратилась в скопище разъяренных голодных монстров, для которых хранительница природы была таким же мясом, как и люди.

«Этого не может быть» — успела подумать Кайса еще раз, прежде чем сознание оставило ее.

[1] Финский залив (фин.)

[2] Название финского ножа с рукояткой из оленьего рога, в основном используемого для разделки мяса

[3] Название загробного мира в финской мифологии

[4] Папа (фин.)

[5] Мама (фин.)

[6] Золотая (фин.)

[7] Верховная богиня воды в финской мифологии, супруга бога Ахти

Глава 1

Остров четырех капищ

Через девять лет после наводнения

— Покажись мне, — попросил отец, когда Кайса на рассвете пришла в его кабинет. Обычно Водяной Змей ночевал в нем, допоздна засиживаясь за древними манускриптами и новейшими исследованиями, и дочь всегда навещала его по утрам, если не была занята на береговом дежурстве.

— Со вчерашнего вечера я не изменилась, иса, — улыбнулась девушка, усаживаясь на подлокотник кресла. Илья откинул ее растрепанные белые локоны и заглянул в бледное лицо с огромными прозрачно-голубыми глазами. Недавно Кайса коротко подстриглась, к недовольству матери: длинные волосы всегда считались у демониц предметом гордости, атрибутом красоты и обольщения. Любовь дочери к просторным рубахам и штанам вместо платьев тоже всегда удручало Хозяйку озер, а вот отец не видел в этом ничего дурного.

— Сегодня тебе исполнилось восемнадцать, титто[1], — напомнил Илья, — и я до конца своей жизни буду видеть тебя только с этим лицом. Дай мне всмотреться в него, пока я еще помню, какой ты была в детстве.

— А может быть, я и не останусь вечно молодой? —