Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Она медленно перевела взгляд на сестру. Милана сидела неподвижно, но в ее неподвижности не было шока. Только напряженное ожидание. Слишком красивая, слишком собранная, слишком готовая к чужой беде. Вот оно, значит. Предложение, о котором последние две недели шепталась вся семья, было сделано Милане. Милана ходила на закрытую встречу. Милана примеряла в салоне несколько свадебных платьев “просто посмотреть”. Милана получила от Ларисы Аркадьевны тонкий браслет с бриллиантами, потому что “девочке предстоит непростой период”. Милану жалели. Милану уговаривали. Милане позволяли плакать в гостиной, хлопать дверью, называть Воронцова психом и проклятием. А теперь выходило, что весь этот спектакль был только подготовкой сцены для Аси.

— Что? — спросила она наконец.

Голос прозвучал тихо. Глупо тихо. Ей хотелось рассмеяться, потому что любая другая реакция казалась еще более нелепой. Может быть, она ослышалась. Может быть, отец сказал не “замуж”, а что-то вроде “поедешь на встречу”, “подпишешь бумаги”, “поговоришь с юристами”. Но он смотрел на нее так спокойно, что надежда умерла еще до того, как успела стать мыслью.

— Ты слышала, — сказал отец. — Через неделю состоится регистрация. Формально все уже подготовлено. Нужно будет заменить данные в части документов, но это решаемо.

— Заменить данные? — Ася выпрямилась. — Вы сейчас говорите обо мне или о машине в договоре аренды?

Лариса Аркадьевна резко вдохнула.

— Не смей разговаривать с отцом таким тоном.

— А каким тоном мне разговаривать, когда мне только что сообщили, что меня решили выдать замуж вместо сестры?

Милана подняла глаза. В них блеснуло раздражение, быстро замаскированное под усталость.

— Не драматизируй, Ася.

Ася посмотрела на нее так, что Милана чуть откинулась на спинку стула.

— Не драматизировать? Тебе сделали предложение. Тебе выбирали платье. Тебя все утешали, потому что жених оказался не тем принцем, которого ты хотела. А теперь почему-то замуж должна идти я. И ты предлагаешь мне не драматизировать?

— У Миланы контракт, — вмешалась Лариса Аркадьевна. Ее голос стал выше, тоньше, опаснее. — Очень серьезный международный контракт. Там есть репутационные условия. Брак сейчас может повредить ее карьере.

— Карьере, — повторила Ася.

— Да, карьере. Слово тебе знакомо? Это когда человек чего-то добивается, а не сидит на шее у семьи с вечным лицом оскорбленной сироты.

Это было сказано почти ласково. Так Лариса Аркадьевна умела бить лучше всего: не кулаком, а шелком, не громко, а прицельно. Ася почувствовала, как к лицу приливает жар. Ей захотелось ответить грубо, немедленно, так, чтобы у мачехи наконец дрогнула эта нарисованная уверенность. Но за столом сидел отец. И эта детская, ненавистная привычка — на секунду ждать, что он скажет “Лариса, довольно” — оказалась живучей, как сорняк. Отец, конечно, ничего не сказал.

— У Миланы контракт, — повторила Ася медленно. — А у меня, значит, нет жизни?

— У тебя есть семья, — сказал отец. — И долг перед ней.

Она почти усмехнулась.

— Семья вспомнила обо мне, когда понадобилось закрыть чей-то долг?

Милана вспыхнула.

— Ты ничего не понимаешь!

— Тогда объясни. Почему не ты?

Сестра сжала губы. На миг в ее лице мелькнуло что-то настоящее — страх, злость, отвращение. И это отвращение было не к Асе. Оно было к имени, которое уже прозвучало за столом.

Дамир Воронцов.

Ася знала его только по слухам. Но слухи о таких людях ходят густыми, липкими, как дым после пожара. Еще год назад фамилия Воронцовых означала деньги, власть, закрытые клубы, строительные проекты, отели, участки, связи на уровне, где обычные люди перестают различать бизнес и политику. Дамир был старшим сыном, наследником, мужчиной, о котором светские страницы писали с тем жадным восторгом, с каким бедные люди смотрят на витрины дорогих магазинов. Красивый, жесткий, богатый, умный, опасный. Потом что-то случилось. Погиб его младший брат. Компания посыпалась. Пошли суды, банкротство, скандалы, драки, фотографии с разбитым лицом какого-то партнера, слухи о нервном срыве, о том, что Дамир едва не убил человека голыми руками. Его перестали звать на приемы, но не перестали обсуждать. Таких людей не забывают. Их превращают в страшные истории, которыми пугают дочерей, пока не возникает необходимость именно за такого человека одну из дочерей отдать.

— Воронцову нужна жена из нашей семьи, — сказал отец. — По старому соглашению.

— Старому соглашению? — Ася с трудом удержалась от смеха. — Папа, мы в каком веке живем?

— В том, где люди отвечают за свои обязательства.

— Тогда пусть отвечает та, кому сделали предложение.

Лицо отца стало жестче. Милана шумно отодвинула бокал, но ничего не сказала. Лариса Аркадьевна положила ладонь на стол рядом с тарелкой. Тонкие пальцы, идеальный маникюр цвета увядшей розы. Она всегда выглядела так, будто даже ядовитые слова у нее проходят предварительную полировку.

— Анастасия, — произнесла она. Полное имя из ее уст всегда звучало как плевок, накрытый салфеткой. — Ты, кажется, не осознаешь, насколько серьезно положение семьи. Виктор Сергеевич не обязан отчитываться перед тобой в деловых вопросах. Тебе предлагают не каторгу, а брак. Воронцов, как бы о нем ни говорили, человек известной фамилии.

— Разорившейся фамилии, — сказала Ася. — И человека, которого все называют отморозком.

Милана вздрогнула, будто это слово было грязной тряпкой, брошенной на белую скатерть.

— Не смей, — сказала она тихо.

Ася повернулась к ней.

— Что? Произносить вслух то, что ты сама кричала позавчера в своей комнате? Или ты забыла? “Я не выйду за этого отморозка, пусть папа найдет другую дуру”. Кажется, так?

Лицо Миланы исказилось. Лариса Аркадьевна резко поднялась, стул скрипнул по полу.

— Довольно!

Вот теперь в ее голосе прорвалось настоящее. Не воспитание, не холодный лоск, не хозяйская уверенность, а визгливая ярость женщины, у которой из рук пытаются вырвать любимую игрушку. Она сделала шаг к Асе, и та почти физически почувствовала, как в воздухе между ними вспыхнуло желание ударить. Лариса Аркадьевна умела бить словами, но Ася знала: иногда ей хотелось проще. Пощечина была бы честнее. Быстрее. Менее подло.

Но отец поднял руку. Не резко. Просто ладонь легла на стол, и мачеха остановилась.

— Сядь, Лариса, — сказал он.

Она села. Не сразу. Медленно, с трудом возвращая себе лицо женщины, которая не срывается перед прислугой и дочерьми.

Ася вдруг ощутила странное, почти безумное спокойствие. В ней словно что-то отошло от берега и поплыло в темную воду. Страх был. Конечно, был. Где-то под ребрами, ледяной и живой. Но поверх него легла ясность. Ее продавали. Не впервые, наверное, просто впервые так открыто. Все эти годы ее воспитанная благодарность, ее молчание, ее попытки не мешать, не злить, не напоминать отцу о прошлом — все это не купило ей ни любви, ни защиты, ни права на