Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Нет, — сказала она.

Отец посмотрел на нее.

— Что “нет”?

— Я не выйду за него. Ни вместо Миланы, ни вместо кого бы то ни было. У вас есть договор — разбирайтесь с ним сами. У Миланы контракт — поздравляю. У Ларисы Аркадьевны есть желание устроить свою дочь получше — тоже понятно. Но я не вещь. Не запасная дочь. Не подпись в документах. И не способ закрыть вашу проблему.

Милана тихо ахнула, но в этом ахе было не возмущение, а испуг. Мачеха смотрела на Асю так, будто перед ней внезапно заговорила мебель. Отец не изменился в лице. И вот именно это спокойствие почему-то испугало Асю сильнее всего. Он не был удивлен. Не был разозлен по-настоящему. Он ждал отказа. И подготовился.

— Я надеялся, — сказал он, — что ты проявишь разумность.

— Разумность — это выйти замуж за незнакомого мужчину с репутацией психа, потому что моей сестре жалко свой контракт?

— Разумность — это понимать последствия своих решений.

Он произнес это почти устало, словно она была не дочерью, которой ломают жизнь, а младшим менеджером, не способным просчитать риски сделки. Потом отодвинул от себя бокал, опустил руку вниз, к портфелю, который стоял рядом со стулом, и достал папку.

Обычную папку из темно-синей кожи. Тонкую. Аккуратную. С металлическим уголком. Ася знала эту папку. Не эту конкретно, наверное, но сам тип. В таких отец носил документы, после которых люди соглашались, уступали, подписывали, продавали, исчезали из переговорных комнат бледными и послушными. Он положил ее на стол между блюдом с нетронутой рыбой и вазой с белыми розами.

— Тогда поговорим иначе.

У Аси пересохло во рту.

— Что это?

— То, что тебе следует прочитать прежде, чем говорить “нет”.

Он не толкнул папку к ней. Просто положил ладонь сверху, как человек, удерживающий крышку на сосуде с ядом.

— Я ничего не буду подписывать, — сказала она.

— Тебя пока никто не просит подписывать.

— Тогда убери.

— Здесь документы о смерти твоей матери.

В комнате исчез звук. Может быть, он и не был громким до этого, но теперь Ася вдруг отчетливо услышала, как собственное сердце бьется где-то в горле. Раз. Еще раз. Глухо, неправильно. Она смотрела на папку и не могла моргнуть.

Мама.

Слово не прозвучало вслух, но распахнулось внутри нее, как дверь в комнату, которую годами держали закрытой. Запах жасмина в волосах. Теплая ладонь на лбу. Голос, чуть хрипловатый по утрам. Смех на кухне, когда Ася, маленькая, уронила миску с мукой и стала вся белая, как привидение. Мамины пальцы, застегивающие на ней школьный сарафан. Последний день, смазанный больничным светом, чужими шагами, отцовским лицом, слишком каменным для человека, у которого умирает жена. Потом похороны. Потом тишина. Потом запрет на вопросы.

Ей сказали: авария. Ей сказали: водитель не справился. Ей сказали: мама была уставшая, возвращалась поздно, дорога мокрая. Ей сказали много простых слов, из которых взрослые строят стену перед ребенком. И за этой стеной Ася прожила одиннадцать лет.

— Ты лжешь, — сказала она.

Губы едва слушались.

— Следи за словами, — резко сказал отец.

— Ты лжешь, — повторила она уже громче. — Документы о маминой смерти были... были в деле. Все было закрыто. Ты сам говорил.

— Я говорил то, что тебе на тот момент нужно было знать.

Нужно было знать. Какая удобная фраза. Ею можно накрыть любую правду, как грязное пятно ковром.

Лариса Аркадьевна слегка повернула голову. На ее лице не было удовольствия. И это было хуже. Если бы мачеха наслаждалась, Асе было бы легче ненавидеть. Но сейчас Лариса выглядела напряженной. Почти испуганной. Милана, напротив, смотрела на папку с раздраженным любопытством, как человек, которому не нравится, что в спектакле вдруг появился чужой сюжет.

— Что там? — спросила Ася.

Отец убрал ладонь с папки, но не открыл ее.

— Достаточно, чтобы Дамир Воронцов заинтересовался прошлым нашей семьи. И прошлым твоей матери особенно.

— При чем здесь Воронцов?

— При том, что некоторые события много лет назад пересекались теснее, чем ты думаешь.

Она встала. Резко. Стул ударился о край ковра. За спиной, наверное, появилась горничная, но тут же исчезла: в доме Лебедевых прислуга умела становиться невидимой, когда хозяева начинали уничтожать друг друга.

— Не смей впутывать маму в свои сделки.

Отец тоже встал. Он был высоким, все еще крепким мужчиной, и в детстве Ася считала его почти великаном. Сейчас она смотрела на него и впервые ясно видела не величину, а холод. В нем не было ни тени отцовской растерянности, ни боли, ни стыда. Он пришел на этот ужин с готовым решением и готовым оружием. И если первое не сработало, он просто достал второе.

— Сядь, — сказал он.

— Нет.

— Анастасия.

— Нет!

Слово сорвалось громко, почти криком. Люстра над столом будто дрогнула. Мачеха поджала губы. Милана смотрела на нее с отвращением и тайным облегчением. Ася вдруг поняла, что сестре сейчас хорошо. Страшно, нервно, но хорошо. Потому что буря идет не на нее. Потому что Отморозок из лесного дома, человек с разбитой репутацией и руками, о которых шептались на вечеринках, достанется не ей.

— Ты всю жизнь учил меня не позорить фамилию, — сказала Ася, чувствуя, как голос дрожит, но уже не пытаясь спрятать дрожь. — Всю жизнь. Не плачь, Ася, люди смотрят. Не спорь, Ася, ты не понимаешь. Не задавай вопросов, Ася, это взрослые дела. Не говори о матери, Ася, ты расстраиваешь семью. А теперь ты хочешь, чтобы я вышла замуж за человека, которого боится твоя любимая дочь, потому что так удобно? И еще смеешь прикрываться мамой?

— Не драматизируй, — сказал отец.

И в этот момент что-то в ней треснуло окончательно.

— Да что вы все заладили? — она коротко, почти зло рассмеялась. — Не драматизируй. Не груби. Не позорь. Не мешай. Не существуй слишком громко. Вы хоть понимаете, что предлагаете? Вы отдаете меня чужому мужчине вместо Миланы, как испорченную посылку с замененной накладной!

— Тебя никто не отдает, — сказала Лариса Аркадьевна с тонкой брезгливостью. — Не надо изображать крепостную. Ты получишь статус, фамилию, обеспечение. Многие девушки на твоем месте были бы благодарны.

— Так отдайте одну из многих.

Мачеха вспыхнула.

— Неблагодарная дрянь.

Вот теперь это прозвучало не под шелком. Прямо, ядовито, с настоящей ненавистью. Милана дернулась, но не остановила мать. Отец медленно повернул голову к жене.

— Лариса.

— Нет, Виктор, сколько можно? — голос мачехи сорвался на визг, но она тут же снизила тон, будто вспомнила, где находится. — Она живет в твоем