Иномирная колючка его высочества - Юлия Зимина

Тьма, которую она так боялась всю жизнь, наконец-то мягко обняла ее, утягивая в бесконечное ничто. Золотоволосая девушка на кровати обмякла. Ее лицо стало безмятежным и бледным. Тишина в спальне казалась оглушающей. Лишь часы в коридоре мерно отбивали ритм времени, которое для леди Кирии де Валери закончилось навсегда.

Прошла минута. Затем вторая. Внезапно тело на кровати дернулось. Пальцы, вцепившиеся в простыню, резко сжались, сминая шелк. Тишину разорвал громкий, жадный вдох — так выныривает из-под толщи воды утопающий. Глаза девушки распахнулись. Это больше не был кроткий, всепрощающий взгляд забитой жертвы. В голубой радужке вспыхнула сталь. Зрачки сузились, сканируя полумрак комнаты с холодной яростью акулы, почуявшей кровь.

Кира Остафьева, тридцатичетырехлетний антикризисный управляющий, «Дьяволица в юбке», как звали ее сотрудники, пришла в себя...

 

 

1.

1. Нелепое переселение

Кира

Я, Кира Остафьева, тридцатичетырехлетний антикризисный управляющий крупного холдинга, органически не переваривала две вещи: некомпетентность и нарушение дедлайнов. И сейчас, судя по всему, меня пытались добить и тем, и другим.

— Я вам русским языком объясняла, Игнатов! — рычала я в телефон, стремительно шагая по просторному, залитому светом фойе корпорации. Тонкие шпильки моих туфель агрессивно отбивали стакато по итальянскому мрамору. —Либо фуры с материалом будут на объекте через час, либо я лично сотру вашу конторку в порошок, а вас пущу по миру без выходного пособия! Вы меня услышали?!

Из динамика донеслось жалкое блеяние подрядчика, пытающегося оправдаться погодными условиями. Я презрительно скривила губы, покрытые матовой бордовой помадой. «Дьяволицей в юбке» меня прозвали не за красивые глаза. Я умела вытаскивать компании со дна, безжалостно отсекая балласт. У меня не было мужа, который ждал бы к ужину с борщом, не было детей, требующих внимания, не было даже кота. Моей семьей и страстью была работа.

— Меня не волнуют осадки, Игнатов! Меня волнует...

Я так и не закончила фразу. Желтая пластиковая табличка «Осторожно, мокрый пол!» мелькнула на периферии зрения слишком поздно. Носок дорогой туфли скользнул по лужице не высохшего мыльного раствора.

Мир внезапно потерял гравитацию. Ноги взлетели вверх, телефон выскользнул из пальцев. Я даже не успела испугаться или вскрикнуть. Короткое мгновение невесомости закончилось глухим, страшным ударом. Мой висок с влажным хрустом впечатался в острый угол массивной стойки ресепшена из красного дерева.

Вспышка боли. И темнота. Густая, стирающая звуки суетящихся охранников и крики секретарши. Никакого света в конце туннеля, никаких ангелов или сожалений о прожитой жизни. Только мимолетное, чисто профессиональное раздражение: «Черт. Отчет за квартал так и не подписала...»

Темнота не могла длиться вечно. Она разорвалась не светом, а болью. Я открыла глаза, и первым, что сделала — попыталась закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, булькающий хрип. Боль была не в виске, куда пришелся роковой удар. Боль пожирала меня изнутри.

Внутренности словно залили кипящей кислотой. Огонь скручивал желудок, полз по венам ледяными, колючими иглами, парализуя мышцы. Каждый вдох давался с невероятным трудом.

«Инфаркт? Инсульт? — мой мозг, привыкший работать в критических ситуациях, мгновенно запустил процесс диагностики, игнорируя панику. — Нет. Симптоматика не та. Жжение в пищеводе. Спазмы. Удушье... Твою мать, это отравление! Кто?! Конкуренты? Уволенный на прошлой неделе финдиректор?»

Я вцепилась побелевшими пальцами во что-то мягкое и шелковистое. Нужно было вызвать скорую. Нужно заставить себя перевернуться и позвать на помощь. Но тело не слушалось. Сердце забилось заполошной птицей, готовясь сделать свой последний удар. И в этот момент, когда сознание уже начало меркнуть, внутри меня что-то щелкнуло.

Где-то глубоко, на уровне солнечного сплетения, куда не мог дотянуться яд, проснулась странная, пугающая сила. Это не был адреналин. Это ощущалось как тугая, ледяная спираль. Густая черная субстанция хлынула по каким-то неведомым внутренним каналам.

Я физически почувствовала, как эта странная, живая тьма внутри меня встретилась с ядом. Это походило на столкновение хищника с крысой. Тьма безжалостно обволокла отраву, сдавила ее и начала сжигать. По венам вместо ледяного холода разлился странный, покалывающий жар.

Я выгнулась дугой на постели, широко распахнув рот в беззвучном крике. В глазах потемнело. А в следующее мгновение боль исчезла так же резко, как и появилась. Я рухнула обратно на подушки, тяжело и жадно глотая воздух. Тело била мелкая дрожь от пережитого шока, но я могла дышать. Сердце выравнивало ритм. Я была жива. Токсин был нейтрализован чем-то, не поддающимся логике.

«Так, Остафьева, дыши, — приказала я себе, глядя в темный потолок. — Ты жива. Теперь нужно понять, в какой клинике ты находишься».

Я с усилием приподнялась на локтях. И... замерла.

Стерильной белизны больничной палаты не было. Не было писка кардиомониторов, капельниц и запаха лекарств. Я сидела на огромной кровати с резными столбиками и тяжелым балдахином. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь серебристым светом луны, льющимся из высокого, стрельчатого окна с витражами. Тяжелые портьеры, старинный гобелен на каменной стене, массивный туалетный столик с зеркалом в потускневшей бронзовой раме. Это походило на декорации к историческому фильму, а не на реанимацию.

— Какого... — прохрипела я.

Голос звучал непривычно тонко и мелодично. Не мой властный тон, а нежное контральто. Я непонимающе моргнула. Повернула голову, и мне на плечо соскользнула прядь волос. Длинная, густая, переливающаяся в лунном свете чистым золотом.

Медленно, словно боясь, что рука отвалится, я поднесла к лицу свои пальцы...

Десять лет я носила строгую темную стрижку «каре». Десять лет на суставе моего правого большого пальца белел уродливый шрам от канцелярского ножа — память о студенческих годах. Сейчас на меня смотрели изящные, аристократичные ручки с идеальной, бледной кожей. Без единого изъяна. Без шрама. Совершенно... чужие руки.

Я перевела взгляд на золотистые волосы, потом снова на чужие руки, и мой холодный, кристально ясный рассудок выдал единственный возможный, хоть и абсолютно безумный, вывод — это... не мое тело...

 

 

 

2. Аудит чужой жизни и знакомство с Тьмой

Кира

Паника — удел слабых. Это правило я усвоила еще в двадцать пять, когда впервые выводила из банкротства разваливающийся завод. Если ты позволишь эмоциям взять верх, тебя сожрут. Поэтому сейчас, сидя на роскошной кровати и разглядывая чужие, идеально гладкие руки, я заставила себя глубоко вдохнуть. Пульс нужно взять под контроль.

Взгляд скользнул по комнате, теперь уже сканируя ее с придирчивостью оценщика.

Тяжелый балдахин из темного бархата, гобелены на стенах, массивный дубовый шкаф. Никакого пластика, никаких проводов, ни единого намека на двадцать первый век.

Шутка? Пранк от конкурентов? Мозг лихорадочно искал логическое объяснение.

Нет, я помнила удар. Помнила хруст собственного черепа. Может... кома? Точно, кома! Игры умирающего подсознания, галлюцинации угасающего мозга. Эта мысль показалась мне настолько логичной, что я немедленно решила провести тест. С силой ущипнула себя за руку и тут же зашипела сквозь зубы. Боль