Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

сидеть и делать вид, что читаешь, пока на самом деле смотришь на меня.» Она знала меня. Она знала меня так хорошо, что иногда мне казалось — она видит меня насквозь, как рентген.

Книжный стоит. Рабочий стол — пустой; она забрала свои вещи в один день, пока я был в офисе. Кресло — на месте. Я сажусь в него по вечерам и смотрю в стену. Она была права: я делал вид, что читал. Но мне не нужно было делать вид, чтобы на неё смотреть. Я правда смотрел.

Просто в какой-то момент — перестал.

Пью кофе. Открываю ноутбук. Почта — четырнадцать писем, два из которых срочные. Я архитектор. Руковожу бюро «Северов и партнёры», хотя партнёров давно нет — последний ушёл полтора года назад, когда я отказался от крупного тендера ради другого проекта, который в итоге тоже развалился. Но название осталось, потому что менять вывеску — это признать, что ты один. А я не хочу признавать очевидное чаще, чем необходимо.

Сейчас в работе — жилой комплекс на Васильевском. Двенадцать этажей, фасад в стиле северного модерна, внутренний двор с ландшафтным дизайном. Хороший проект. Серьёзный заказчик. Та самая работа, которая три года поглощала меня целиком — вечерами, ночами, выходными, — пока Соня сидела в соседней комнате и рисовала своих акварельных зверей для детских книжек, и ждала, что я выйду, и я не выходил.

Работаю до десяти. Потом — офис. Дорога занимает двадцать минут пешком, и это лучшие двадцать минут дня, потому что на улице есть люди, и машины, и ветер с Невы, и всё это создаёт шум, а в шуме легче не слышать собственные мысли.

В офисе — Настя, мой менеджер проектов, встречает у двери с таким лицом, с каким встречают у двери человека, забывшего о совещании.

— У тебя в одиннадцать — звонок с подрядчиком по фасадам. В двенадцать — встреча с заказчиком. В два — ты обещал посмотреть визуализации Ромы. — Она смотрит на меня, и в её взгляде мелькает то, что мелькает у всех, кто знает: осторожное сочувствие, замаскированное под деловитость. — Кофе?

— Уже пил.

— Ты всегда уже пил. Я всё равно принесу.

Настя уходит. Я захожу в свой кабинет, и он встречает меня запахом бумаги и дерева, и чертежами на стене, и макетом жилого комплекса на столе — крошечные деревья, крошечные скамейки, крошечные люди, которым никогда не будет одиноко, потому что они из пластика.

Звонок с подрядчиком. Встреча с заказчиком. Визуализации Ромы. Обед, который я пропускаю. Ещё один звонок. Ещё одна визуализация. Ещё один день, который я заполняю работой, как заполняют цементом трещину в стене, — не чтобы починить, а чтобы не видеть.

В семь вечера я всё ещё в офисе. За окном — апрельский Петербург, белые ночи ещё не начались, но уже чувствуются: темнеет позже, чем нужно, и город задерживает дыхание в этом предвкушении. Все ушли. Я сижу над планировкой третьего этажа и двигаю перегородки на экране, и каждая перегородка — это стена, а каждая стена — это граница, а каждая граница — это то, что я строил между собой и Соней, пока она не сказала «хватит».

Телефон вибрирует. На экране — «Лёша Таганцев». Фотография: широкое лицо, борода, глаза, в которых навсегда застрял двадцатилетний раздолбай, несмотря на тридцать три года и собственный строительный бизнес.

Лёша — мой лучший друг с университета. Единственный человек, который после развода не стал обращаться со мной как с хрупким предметом. Он просто звонил каждый вторник и четверг, говорил «ну что, живой?», выслушивал моё «угу» и рассказывал какую-нибудь ерунду из своей жизни, пока я не начинал дышать ровнее.

— Живой? — говорит он.

— Угу.

— Угу — это не ответ. Угу — это звук, который издаёт человек, забывший, что у него есть голосовые связки. Как дела, Северов?

— Работаю.

— В семь вечера в пятницу. Ты работаешь. В пятницу. Вечером. Марк, ты в курсе, что нормальные люди в это время пьют пиво, смотрят сериалы, занимаются сексом?

— Я в курсе.

— Но предпочитаешь двигать перегородки на мониторе. Слушай, — голос Лёши меняется, становится тем особенным «слушай», после которого обычно следует что-то, от чего я буду долго и мучительно отказываться, — у меня к тебе дело.

— Нет.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно дослушивать. Ты сейчас скажешь «поехали куда-нибудь» или «познакомлю тебя с кем-нибудь», и на оба варианта ответ — нет.

— Третий вариант. Я женюсь.

Пауза. Я откидываюсь в кресле и смотрю на телефон так, будто он только что заговорил по-японски.

— Ты женишься.

— Я женюсь. На Даше. Помнишь Дашу?

Помню. Даша — маленькая, звонкая, с короткой стрижкой и привычкой говорить то, что думает, секунды за три до того, как успевает подумать, стоит ли это говорить. Они встречаются два года. Я всё ждал, когда Лёша перегорит — как перегорал со всеми до неё, — но он не перегорел. Наоборот: стал спокойнее, тише, и в его «Даша сказала» зазвучало то, что я когда-то слышал в собственном голосе, когда говорил «Соня считает».

— Помню. Поздравляю. Серьёзно, Лёш. Рад за тебя.

— Спасибо. Теперь слушай. Свадьба — через три недели. Да, я знаю, быстро. Даша не хочет большое торжество, я не хочу большое торжество, мы оба хотим — загородный дом, двадцать человек, шашлыки, природа, без тамады и конкурсов с воздушными шарами. У моего дяди — дом в Комарово, на берегу, здоровый такой, с верандой и баней. Гости приезжают в среду, свадьба в субботу, в воскресенье все разъезжаются. Пять дней. Отдохнёшь, подышишь, поешь нормальной еды.

— Лёша…

— И ты — мой свидетель. Не обсуждается. Ты — мой лучший друг, ты будешь стоять рядом, когда я буду нести чушь про «в горе и в радости», и ты будешь держать кольца, и ты будешь пить со мной виски вечером накануне, и это не просьба, Марк. Это факт.

Я молчу. За окном по Неве ползёт прогулочный кораблик, освещённый гирляндами, и с него доносится музыка — что-то попсовое, неразборчивое, навязчиво весёлое.

— Я не уверен, что я сейчас подхожу на роль свидетеля на свадьбе, — говорю наконец. — Разведённый мужик на свадьбе — это как зонтик на пляже. Технически присутствует, практически — портит вид.

— Чушь, — говорит Лёша без тени сомнения. — Ты — лучший мужик, которого я знаю. То, что ты налажал в браке, не делает тебя плохим свидетелем. Это делает тебя — опытным. Приедешь и будешь следить, чтобы я не повторял твоих ошибок. Мотивационный антипример.

Я