Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

Я рассказываю о бюро. О проекте на Крестовском — закончен, построен, заехали первые жильцы. О новом проекте — культурный центр на Ваське, реконструкция старого завода, «заказчик хочет сохранить кирпичную кладку и добавить свет — верхний, через фонари в крыше, как в оранжерее». Она слушает — внимательно, наклонив голову, тем жестом, который я помню, который знаю, который — мой. Не мой. Её. Но — для меня.

— Звучит красиво, — говорит она. — Свет через фонари. Я бы хотела увидеть.

— Я покажу. Когда построим.

— Когда?

— Через год. Может, полтора.

— Через полтора года, — повторяет она. И в этом повторении — вопрос. Тихий. Осторожный. «Через полтора года» — это про здание. И про нас. Будем ли мы — через полтора года? Будет ли — «мы»?

Я не отвечаю на вопрос, которого она не задала. Не потому что боюсь — потому что научился: не торопить. Не «потом». Не «завтра». Сейчас — но в её темпе. В её ритме. По её дорожке.

После ужина — прогулка. Набережная. Белые ночи. Мосты. Вода — в Неве, в канале, в лужах от недавнего дождя, который прошёл, пока мы ели, и оставил после себя — мокрые тротуары и запах, который бывает только в Петербурге после дождя: камень, зелень, река, история.

Мы идём рядом. Не за руку — рядом. Наши плечи иногда касаются — случайно, при шаге, при повороте. Она не отстраняется. Я — не придвигаюсь.

Она рассказывает — про соседку, которая подарила ей кактус «для уюта», и кактус оказался «самым неуютным предметом в квартире, он стоит на подоконнике и смотрит на меня с укоризной, как бабушка». Я смеюсь. Она — тоже. И её смех — тот, прежний: на вдохе, тот звук, от которого хочется смеяться следом.

— Я начала рисовать новую серию, — говорит она. Тише. Серьёзнее. — Не про кота. Про… — Пауза. — Про девочку, которая строит дом. Из бумаги. Маленький, бумажный дом. И каждую главу — достраивает комнату. И в каждой комнате — кто-то живёт. И в последней главе — она входит в дом сама. И остаётся.

Я молчу. Слушаю.

— Лена Сергеевна говорит, что это «слишком метафорично для детей». А я говорю, что дети понимают метафоры лучше взрослых. Дети знают, что бумажный дом — это не дом. Но всё равно хотят в нём жить.

— Красиво, — говорю я. И имею это в виду.

Она смотрит на меня. В её глазах — вопрос. Тот самый. Тот же.

— Марк.

— Да.

— Ты пришил пуговицу.

Я смотрю на свой рукав. Правый. Третья пуговица. Пришитая — криво, неровно, но крепко. Держится три месяца.

— Пришил.

— Криво.

— Криво.

Она протягивает руку. Касается пуговицы. Кончиками пальцев. Легко. Как тогда, у калитки. И не убирает руку.

Мы стоим на набережной. Белые ночи. Вода. Мосты. Город — вокруг, огромный, равнодушный, прекрасный. И мы — посреди него, два человека, которые когда-то были вместе, потом были отдельно, и теперь — ни то ни другое. Что-то третье. Новое. Без названия.

— Я провожу тебя, — говорю я.

Мы идём обратно. К её дому на Фонтанке. Третий этаж, лепнина, дверь. Она достаёт ключ. Поворачивается ко мне.

— Спасибо, — говорит она. — За вечер. За цветы. За… — Она не договаривает. Но я слышу окончание. «За то, что пришёл. За то, что ждал. За то, что — здесь».

— Завтра? — говорит она.

Одно слово. Вопрос. Приглашение. Обещание. Всё — в одном слове.

— Завтра, — говорю я.

Она кивает. Открывает дверь. Заходит. И — на пороге — оборачивается. Смотрит на меня через плечо. Секунду. Две. И — улыбается. Не широко, не ярко. Уголком рта. Тем движением, которое я знаю наизусть.

Дверь закрывается.

Я стою в подъезде. Запах — старый фонд, камень, время. За дверью — шаги. Лёгкие. Удаляющиеся. Потом — тишина.

Я выхожу на улицу. Фонтанка. Вечер. Свет — белый, молочный, бесконечный. Петербург — город, который не спит в июле, как не спит человек, которому есть о чём думать.

Я иду домой. Пешком. По набережной, через мосты, мимо фонарей и воды. Иду и думаю.

Не о прошлом. Не о нотариальной конторе. Не о сером пальто, не о пустом контейнере, не о закрытой двери, не о тарелке, которую я не ел. Не о том, что было. О том, что — может быть.

Завтра я приду к ней. Позвоню в домофон. Она откроет. И я — снова — увижу её впервые. Веснушки. Родинку. Серьги, которых раньше не было. Завиток у виска. Глаза — тёмные, мёдовые. И в этих глазах — не прощение, не забвение, не «как раньше». В этих глазах — «давай попробуем». Осторожно. Медленно. По-настоящему. Как два человека, которые встретились впервые. И знают, что это — ложь. И знают, что эта ложь — лучше любой правды. Потому что правда — в том, что мы были. А ложь — в том, что мы можем начать заново. И мы выбираем ложь. Оба. Сознательно. С открытыми глазами.

Я прихожу домой. Квартира на Петроградке. Ключ, дверь, прихожая. Крючок в ванной — пустой. Её кабинет — дверь приоткрыта, полоска света из окна, яблоня во дворе — в полном цвету, июль, белые цветы, и от этого двор пахнет так, как должна пахнуть жизнь, — сладко, терпко, обещающе.

Я стою у окна. Чашка чая в руке. Синяя чашка — та, с кривым нарисованным котом. Я достал её с верхней полки. Из-за других чашек. Пью из неё. Кот — кривой, смешной, с одним глазом больше другого — смотрит на меня с боку чашки. Смотрит — и не осуждает.

Телефон на столе. Экран тёмный. Я смотрю на него — и не проверяю. Не жду сообщения. Не считаю минуты. Я знаю, что завтра будет завтра. Что она будет — там. Что я буду — здесь. И что между «здесь» и «там» — расстояние, которое мы оба согласились пройти. Не бегом. Не ползком. Шагом. Обычным человеческим шагом, каждый из которых — выбор.

Я опять хочу тебя.

Без скобок.

И где-то на Фонтанке — я знаю, я чувствую — она тоже не спит. И тоже — улыбается.