Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

Не получается. Три раза — не получается. Руки не слушаются, и узел выходит кривой, и я думаю: раньше Соня завязывала. Она стояла напротив, на цыпочках — потому что я выше на голову, — и завязывала, и говорила: «Ты единственный архитектор в мире, который не умеет сделать симметричный узел», — и я смотрел на её макушку, рыжую, с завитком у виска, и думал, что мне повезло. Думал — и не говорил. Ни разу не сказал.

— Дай. — Лёша. В дверях. В костюме — тёмно-синем, хорошем, дорогом, который Даша выбирала три месяца. В расстёгнутом. Без галстука. С паникой в глазах. — Марк, у меня руки трясутся. Я не могу застегнуть запонку. Как застёгивать запонку? Кто придумал запонки? Зачем они нужны? Почему нельзя пуговицы?

Я забываю про свой галстук. Подхожу к нему. Беру его руку — большую, медвежью, с пальцами, которые дрожат так, что запонка в них пляшет. Застёгиваю. Правую, левую. Поправляю манжеты. Застёгиваю пиджак. Отхожу на шаг. Смотрю.

— Ты выглядишь как человек, — говорю я.

— Я выгляжу как человек, который сейчас умрёт, — говорит Лёша. — Марк, скажи мне что-нибудь. Что-нибудь полезное. Ты же умный.

— Ты любишь Дашу?

— Что за вопрос? Конечно, люблю. Я люблю её больше, чем щуку. Чем обе щуки. Чем все щуки мира.

— Тогда выйди туда и скажи ей это. Без щук.

Он смотрит на меня. Потом — смеётся. Громко, как умеет только он. Обнимает меня — снова крепко, снова по-медвежьи, снова рёбра.

— Спасибо, Северов. Ты — лучший шафер из возможных.

— Я единственный шафер из возможных.

— Именно поэтому — лучший.

Он уходит. Я стою перед зеркалом. Галстук — всё ещё кривой. Я развязываю его. Завязываю снова. Четвёртая попытка. Получается. Не идеально — но получается.

В этом акте — застегнуть запонку, поправить манжет, сказать «ты выглядишь как человек» — я нахожу что-то, что потерял. Не знаю, как это назвать. Может быть — способность быть нужным. Способность быть рядом. Не для себя — для другого. Просто — быть.

* * *

Церемония — в четыре часа дня. На поляне у залива.

Погода — как по заказу, как бывает в петербургском апреле раз в десятилетие: солнце, ветер с залива, но тёплый, небо — высокое, чистое, с редкими облаками, которые движутся медленно, как корабли. Поляна — та самая, где я стоял и мерил расстояние до Сони. Сейчас на ней — ряды стульев, белые, с бантами, арка из живых цветов (Дашины розы, Тамарины георгины, что-то полевое и нежное, чего я не знаю), дорожка из ткани — кремовой, с лепестками. Всё — просто, красиво, настоящее. Без пафоса. Без фальши.

Гости — немного, человек двадцать. Дашины и Лёшины родители, братья-сёстры, несколько друзей. Я стою рядом с Лёшей — справа, на полшага сзади, как положено шаферу. Лёша — бледный под загаром, руки за спиной, сжатые в кулаки. Я кладу ему руку на плечо. Он не оборачивается, но его плечо — расслабляется. На сантиметр.

Музыка. Гитара — кто-то из Дашиных друзей, живая, негромкая. Даша идёт по дорожке — в белом, простом, длинном, с букетом, который она собрала сама. Она улыбается. Не для фотографий — для Лёши. Только для Лёши. И Лёша — я вижу сбоку — перестаёт дышать. Буквально. На три секунды. Потом вдыхает — глубоко, шумно, судорожно — и его глаза блестят, и он говорит, тихо, так, что слышу только я:

— Боже мой.

Церемония. Регистратор — женщина с мягким голосом и папкой, которая объявляет то, что объявляют: о свободной воле, о взаимном решении, о союзе. Слова — знакомые, казённые, тысячу раз слышанные — и всё равно работающие, потому что за ними стоят два человека, которые выбрали друг друга.

Клятвы. Лёша достаёт бумажку — мятую, из кармана, исписанную его кривым почерком. Читает:

— Даша. Я написал это вчера в два ночи, переписал четыре раза, и всё равно звучит коряво, поэтому — прости. Я обещаю тебе три вещи. Первое: я буду рядом. Не идеальным, не всегда правым, не всегда трезвым, — но рядом. Второе: я буду слушать. Даже когда мне кажется, что я знаю лучше. Особенно — тогда. И третье: я буду варить тебе кофе по утрам. Каждое утро. Без исключений. Потому что ты без кофе — страшный человек, и я люблю быть живым.

Смех. Слёзы. Тамара Ивановна всхлипывает в платок.

Дашины клятвы — тихие, короткие, без бумажки. Она смотрит на Лёшу и говорит:

— Я выбираю тебя. Каждый день. Сегодня — и завтра. И послезавтра. Пока выбор — есть.

Кольца. Поцелуй. Аплодисменты.

Я стою рядом и слышу чужие слова — «в радости и в горе», «в болезни и в здравии», «пока смерть не разлучит нас» — и вспоминаю свои. Те, которые давал. Те, которые не сдержал. «В радости» — было. «В горе» — не было, потому что я не был рядом, когда горе пришло. Не в виде катастрофы — в виде тишины, которая поселяется между двумя людьми, когда один из них перестаёт слышать.

Мой взгляд — сам, без разрешения — находит Соню. Она стоит среди гостей, во втором ряду, в платье — не сером, не зелёном, а каком-то тёплом, песочном, — и слушает. На её лице — не грусть. Не радость. Что-то более сложное, чему нет простого слова. Может быть — понимание. Понимание того, что свадьба — это не финал, а начало, и начало — это самое трудное, потому что в начале ещё не знаешь, как много можно потерять.

Она чувствует мой взгляд. Поворачивает голову. Наши глаза встречаются — через ряды стульев, через гостей, через расстояние. И в этот момент — одну секунду, не больше — я вижу в её глазах то, чего не видел три месяца. Не прощение. Не приглашение. Вопрос. Молчаливый, тихий, как «ладно» в трубке: а ты — сможешь? Не «изменишься ли», не «будешь ли» — а сможешь ли быть? Просто быть?

Я не отвожу взгляд. Она — отводит. Первая. И это — нормально. Это — правильно. Она имеет право отвести взгляд первой. Она три года не отводила.

* * *

Банкет — на веранде, расширенной навесом. Длинный стол, белая скатерть, свечи, цветы, вино, еда — Тамара Ивановна превзошла себя: запечённая рыба, салаты, пироги, что-то с грибами, что-то с ягодами, графины с домашним лимонадом и бутылки шампанского, которые Лёша открывает с хлопком и криком «никто не пострадал!»

Тосты. Дашин отец — степенный, седой, с