Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

Она смотрит на воду. Потом — на меня. Потом — снова на воду. И её рука — та самая, маленькая, тёплая, — ложится на камень между нами. Не тянется ко мне. Не приглашает. Просто — ложится. Рядом.

Мы сидим на берегу. Ноги в воде. Тишина. Но эта тишина — не та, что была в квартире, не та, что была в нотариальной конторе, не та, что была в коридоре мимо закрытой двери. Эта тишина — живая. В ней — ветер, и вода, и далёкие огни, и запах сосен, и холод, и тепло, и два человека, которые сидят рядом и молчат, и молчание — это тоже разговор, и на этот раз — оба слышат.

ГЛАВА 6: Я опять хочу тебя

Седьмой день. Воскресенье. Утро отъезда.

Дом просыпается медленно, лениво, как просыпаются дома после больших праздников: с запахом вчерашнего вина, с посудой в раковине, с разбросанными стульями на веранде, с гирляндой, которая ещё горит — бледно, неуверенно — в утреннем свете. Солнце — нежаркое, апрельское, с той прозрачностью, которая бывает только на Карельском перешейке: свет проходит через воздух, как через линзу, и каждый предмет — дерево, камень, трава — становится резче, яснее, реальнее.

Я складываю сумку. Рубашки — мятые, их больше, чем было, потому что Лёша одолжил мне свою «на всякий случай» и забыл попросить обратно. Книга — Кундера, сорок первая страница, я продвинулся на одну за неделю. Галстук — тёмно-синий, завязанный вчера на четвёртую попытку и развязанный после танца. Бритва. Зубная щётка. Всё.

Я спускаюсь. Кухня. Тамара Ивановна — уже там, разумеется, в фартуке, с тестом, с выражением человека, который считает, что если утро начинается без пирогов — утро пропало.

— Марк, садись. Блины. Со сметаной.

— Тамара Ивановна, мне…

— Садись.

Я сажусь. Блины — горячие, тонкие, с кружевными краями. Сметана — домашняя, густая. Я ем — и чувствую вкус. Каждый — отдельно. Масло. Мука. Молоко. Соль. Сладость. Мир — имеет вкус. Впервые за долгое время — имеет.

Лёша и Даша спускаются вместе — сонные, сияющие, с тем выражением, которое бывает у людей в первое утро нового. Лёша — в трениках, Даша — в его рубашке, и они смотрят друг на друга так, что мне хочется и улыбнуться, и отвернуться, потому что это — слишком, это — чужое, это — то, что я когда-то имел и не берёг.

Кирилл уезжает первым. Я стою на крыльце, когда он выходит с рюкзаком — тот же синий рюкзак, с которым приехал. Он ставит его у ступенек, достаёт сигарету, крутит в пальцах, не закуривает.

— Можно? — спрашивает он. Не про сигарету.

Я киваю. Он садится на ступеньку. Я — рядом. Две минуты мы молчим. Он всё крутит сигарету.

— Я не буду делать вид, что мы друзья, — говорит он. — Мы не друзья. Но ты — не тот, кого я ожидал.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я ехал сюда с мыслью: ну, посмотрю на бывшего мужа, который её не ценил. — Он усмехается. — А увидел человека, который понял. Поздно — но понял. Это… редкость.

Я молчу. Не знаю, что на это отвечать.

— Она мне нравится, — говорит Кирилл. Прямо. Без игры. — Ты это знаешь. Я это знаю. Она — знает. Но она смотрит на тебя. Не на меня. И я достаточно взрослый, чтобы не стоять там, где меня не выбрали.

Он встаёт. Протягивает руку. Я жму — крепко.

— Удачи, Марк. Серьёзно.

— И тебе, — говорю я. И имею это в виду. По-настоящему.

Он закидывает рюкзак на плечо, идёт к своему синему «Фольксвагену». На бампере — наклейка: «Осторожно, художник». Он садится, заводит мотор. Перед тем как тронуться — поднимает руку. Не мне. Окну второго этажа. Сониному окну. Секунда. Рука опускается. Машина шуршит гравием и уезжает.

Я стою и думаю: в другой истории он был бы правильным выбором. Внимательный, тёплый, настоящий. Человек, который видит чужой талант и не завидует — восхищается. Но это — не другая история. Это — наша.

Антон и Вика уходят тихо, почти незаметно — рюкзаки, кроссовки, короткие объятия. Антон жмёт мне руку — крепко, виновато. Я жму в ответ. Мы не говорим о вазе. Вика кивает. Они идут к станции — рядом, близко, и между ними — та самая тишина, которая шов. Которая крепче.

Остаёмся — я, Соня, Лёша, Даша, Тамара Ивановна. Утро плывёт медленно. Мы убираем — стулья, столы, посуду. Лёша таскает тяжёлое. Даша собирает цветы — увядшие, но всё ещё красивые. Я снимаю гирлянду — аккуратно, лампочку за лампочкой, сматываю провод. Соня моет бокалы — на веранде, в тазу с мыльной водой, и её руки — мокрые, в пене, — двигаются привычно, ритмично, и я смотрю на них украдкой и думаю: эти руки рисуют котов, которые идут куда-то. Людей, которые уходят. Спины.

Может быть — теперь — лица.

* * *

Полдень. Пора ехать. Электричка — через час. Я стою у калитки с сумкой. Дом за спиной — старый, деревянный, с верандой, с яблонями, с запахом сосен и моря. Дом, в котором я провёл неделю. Дом, который — на неделю — стал тем, чем должна быть квартира на Петроградке: местом, где есть люди.

Соня выходит на крыльцо. В куртке, с рюкзаком — она тоже уезжает. На той же электричке. Разумеется.

Мы стоим друг напротив друга. Калитка — между нами. Штакетник, покрашенный в цвет времени.

— Марк, — говорит она. И замолкает. Потом: — Я не готова.

Я киваю.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Она смотрит на меня — прямо, без брони, без вежливости, без спокойствия, которое она носила как серое пальто. — Я не готова — не потому что не хочу. А потому что… — Она обрывает себя. Отводит взгляд. Возвращает. — Потому что мне страшно. Если я впущу тебя обратно — и ты снова… Я не переживу это во второй раз, Марк. Одного раза — хватило.

— Я подожду, — говорю я. — Сколько нужно.

— А если долго?

— Я подожду.

— А если — никогда?

Пауза. Длинная. Ветер шевелит её волосы. Веснушки. Родинка. Глаза — тёмные, мёдовые, с отблеском чего-то, что я не могу назвать, потому что если назову — оно исчезнет.

— Тогда я буду знать, что пытался, — говорю я. — Что на этот раз — был здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом — делает то, чего я не ожидал: