Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

— Пришей, — говорит она.

Убирает руку. Берёт рюкзак. Идёт к калитке. Проходит мимо. Не оглядывается.

Нет. Оглядывается. На секунду. На одну секунду — поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. И я вижу — не улыбку, не приглашение, не обещание. Вопрос. Тот же, что на церемонии, что на берегу, что в каждом её «ладно» за три года: а ты — сможешь?

Да. Смогу. На этот раз — смогу.

Мы едем в электричке — в одном вагоне, в разных концах. Она читает. Я смотрю в окно. Петербург приближается: дома растут, деревья редеют, небо сужается. Мы не разговариваем. Не нужно. Всё, что нужно было сказать — сказано. Остальное — время.

На вокзале мы расходимся. Она — к метро. Я — пешком. Она не оглядывается. На этот раз — не оглядывается. И это — нормально. Потому что оглядываться — это про прошлое. А мы — вперёд.

* * *

Квартира на Петроградке. Ключ в замке, привычный поворот, дверь, прихожая. Запах — тот же: дерево, пыль, отсутствие. Но.

Впервые за три месяца тишина не давит. Она — здесь, на месте, никуда не делась, — но она другая. Не пустая. А — ожидающая. Как белый лист. Как незаселённый дом. Как комната, в которой ещё не расставили мебель, но уже решили — где будет кресло, и где — книжный, и где — стол у окна, с видом на яблоню.

Я хожу по комнатам. Кухня — кофемашина, чашка, раковина. Гостиная — диван, книжный до потолка (полный, они нашли, что кончится раньше — книги, не стены). Спальня — кровать, тумбочка, лампа. Её кабинет.

Я останавливаюсь перед дверью. Закрытая. Три месяца — закрытая.

Открываю.

Комната пуста — почти. Стол, лампа с зелёным абажуром (она не забрала), стакан с кистями (пустой — кисти забрала), полка для красок (пустая). Окно — во двор. Яблоня. На яблоне — первые почки. Зелёные, маленькие, живые.

Я стою в пустой комнате и смотрю на яблоню. И думаю: она была права. Здесь — свет. Здесь — вид. Здесь — воздух. Здесь — место для того, кто рисует.

Я ухожу. Закрываю дверь — но не до конца. Оставляю щель. Полоску света.

На кухне — завариваю чай. Не кофе — чай. Что-то простое, зелёное, из пакетика. Сажусь за стол. Пью.

Достаю телефон. Нитку. Иголку — из ящика, где Соня хранила швейный набор (он тоже остался). Снимаю рубашку. Правый рукав. Третья пуговица. Пришиваю. Криво, неровно, с тремя уколами пальца и одним тихим ругательством, — но пришиваю. Держится.

Телефон вибрирует.

Сообщение. От Сони.

«Кафе "Место". Литейный, 32. Завтра в шесть. Если хочешь.»

Я смотрю на экран. Перечитываю. Ещё раз. Ещё.

«Если хочешь.»

Хочу. Без скобок.

«Буду», — пишу я.

Отправляю. Ставлю телефон на стол. Допиваю чай. Смотрю в окно — яблоня, двор, вечернее небо. Кошка на подоконнике первого этажа — рыжая, сонная. Голуби на карнизе.

Завтра.

Эпилог: Скобки

Три месяца спустя.

Я стою перед дверью. Не перед своей — перед её. Третий этаж, дом на Фонтанке, старый фонд, лепнина (она снова выбрала лепнину, и я снова не удивлён). Я звоню в домофон — один раз, коротко, как договаривались. В руке — цветы. Не розы — полевые, купленные у бабушки у метро, завёрнутые в бумагу. Соня не любит розы. Соня любит полевые. Я это знал всегда. Но покупаю — впервые.

Волнуюсь. Как мальчишка. Как идиот. Как человек, который идёт на свидание с женщиной, которую знает семь лет, с которой прожил пять, с которой развёлся, с которой сидел на берегу залива и молчал, и молчание было разговором, и разговор был — наконец — настоящим.

Двенадцать свиданий за три месяца. Не каждый день. Не каждую неделю. Когда она готова — она пишет. Когда я готов — я пишу. Мы не торопимся. Мы не притворяемся, что «всё хорошо» и «как раньше». Не как раньше. Иначе. Новее. Осторожнее. С тем вниманием, которого не было в первый раз, — с вниманием людей, которые знают, как легко сломать, и как трудно — склеить.

Она открывает.

И я — каждый раз — заново вижу её впервые.

Волосы — отросли, чуть длиннее каре, рыжие, с тем завитком у виска. Веснушки — три ноябрьских точки, хотя сейчас июль, и веснушек больше, они рассыпались по носу и скулам, как брызги краски. Родинка над верхней губой. Глаза — тёмные, мёдовые, в вечернем свете — почти янтарные. Серьги — маленькие, серебряные, каплевидные. Раньше она не носила серёг. Теперь — носит. Новое. Незнакомое. То, чего я не знал, — и хочу узнать.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Я протягиваю цветы. Она берёт — обеими руками, подносит к лицу, закрывает глаза. Вдыхает. Открывает.

— Полевые, — говорит она.

— Полевые.

— Ты запомнил.

— Я всё запомнил.

Она смотрит на меня — с тем выражением, которое я учусь читать заново, как учат заново язык, на котором когда-то говорил свободно. Не улыбка. Не грусть. Что-то третье — тёплое, осторожное, настоящее.

— Пойдём? — говорит она.

Мы идём. По Фонтанке, вдоль канала, мимо мостов и фонарей, которые ещё не горят — июль, белые ночи, и свет — везде, мягкий, молочный, петербургский, из тех, что стирают тени и делают мир — нереальным, акварельным, как её рисунки.

Ресторан — маленький, итальянский, на углу. Она выбрала. Столик у окна, свечи, меню на двух языках. Мы садимся. Она заказывает пасту. Я — тоже. Она просит вино — красное, сухое. Я — воду. Она смотрит вопросительно.

— Не хочу, чтобы голова была мутной, — говорю я. — Хочу запомнить всё.

Она щурится. Тот прищур, от которого у неё собираются морщинки у глаз — мелкие, новые, которых не было три года назад. Они ей идут. Всё ей идёт.

Мы разговариваем. Не про прошлое — не сегодня. Про настоящее. Она рассказывает о книге — серия вышла, четыре тома, кот-путешественник, «тираж — небольшой, но Лена Сергеевна говорит, что для первого раза — хороший, и в книжном на Невском видела на полке, и чуть не заплакала прямо в магазине, представляешь?» Её руки — в движении, она рисует в воздухе обложки, развороты, тот самый четвёртый — мрачный, с тенями, с тишиной, который она отстояла. «И пятый — со светом. И контраст работает, Марк. Работает!» Её глаза горят. Она — живая. Вся