Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

— Ты ведёшь себя как ребёнок, — говорит Вика. Тихо. Устало. Так Соня говорила «ладно». Тем же голосом.

Лёша вмешивается — мягко, медвежье, кладёт Антону руку на плечо: «Брат, давай выйдем, подышим». Антон вырывается: «Не трогай! Вы все — вы все думаете, что знаете лучше! Что я должен быть как вы — собранный, правильный, «взрослый»!» Бутылка в его руке качается, виски плещется на паркет.

— Дайте мне, — говорит Соня.

Она выходит вперёд. Маленькая, босая, в льняном платье. Подходит к Антону — спокойно, без страха, с тем выражением, которое я помню: так она разговаривала с соседским псом, когда он рычал на прохожих. Не ласково. Не строго. Ровно.

— Антон, — говорит она. — Дай мне бутылку. Пожалуйста.

Он смотрит на неё. Что-то в его взгляде ломается — не от её слов, а от её тона, от её спокойствия, от того, что она не кричит, не просит, не умоляет. Просто — стоит.

Он отдаёт бутылку. Соня берёт её, ставит на стол. Берёт Антона за локоть — аккуратно, но твёрдо — и ведёт к дивану. Он садится. Она садится рядом.

— Дыши, — говорит она. — Просто дыши.

Вика выходит из комнаты. Даша — за ней. Лёша собирает осколки вазы, ворча что-то про «хрустальное наследие». Кирилл приносит швабру. Я — стою и смотрю на Соню, которая сидит рядом с пьяным чужим мужчиной и тихо говорит ему что-то, чего я не слышу, и он кивает, и его плечи опускаются, и бутылка стоит на столе нетронутая, и я думаю: она умеет это. Она всегда умела — быть рядом. Просто быть. Без слов, без действий, без «третьего этажа». Быть. И она просила об этом — единственную вещь, которую я не мог ей дать. Потому что не понимал, как это — просто быть. Без чертежей. Без результата. Без пользы.

Через час Антон засыпает на диване. Вика сидит на кухне, пьёт чай с Дашей, говорит: «Это давно копилось. Работу потерял три недели назад. Не сказал мне. Я узнала от его матери». Даша кивает. Тамара Ивановна — узнала про вазу, не расстроилась: «Она всё равно кривая была, я её с восемьдесят седьмого года ненавидела, он мне услугу оказал».

* * *

Вечером — настольная игра. Дашина идея: «Имаджинариум, у мамы в шкафу, я нашла, давайте, нам нужно что-то… нормальное». Мы садимся за стол — все, кроме Антона (спит) и Вики (рядом с Антоном, на стуле, с книгой). Пять человек: Лёша, Даша, Соня, Кирилл, я.

Имаджинариум — игра про ассоциации. Один игрок кладёт карту и произносит фразу, остальные выбирают из своих карт ту, что подходит, и все голосуют, угадывая исходную. Игра на воображение. На понимание. На то, насколько ты знаешь человека напротив.

Первый раунд — Дашин. Она кладёт карту (сюрреалистическая картинка — дом с окнами, в которых вместо стёкол — глаза) и говорит: «Он смотрит, но не видит». Лёша угадывает сразу. Они переглядываются. Смеются. Лёша говорит: «Мы с ней на одной волне, это нечестно». Даша говорит: «Это не волна, это шесть лет, Таганцев».

Второй раунд — мой. Я тяну карту. Смотрю на неё — акварельный пейзаж: дерево в поле, пустое, без листьев, и под ним — тень, которая не совпадает с деревом. Тень — другой формы. Другого дерева. Того, которого нет.

— Тень того, что было, — говорю я.

Голосуют. Соня — единственная, кто угадывает мою карту. Она кладёт свою — и на ней: фигура, уходящая по дороге, спиной к зрителю, и за ней — длинная тень, непропорционально длинная, тянущаяся обратно. Я смотрю на её карту. Она смотрит на мою. На секунду — одну секунду — мы снова те, кем были: два человека, которые понимают друг друга без слов. Которые читают тень и знают, чьё она дерево.

— Как ты угадала? — спрашивает Лёша.

Соня пожимает плечами.

— Потому что я знаю, как он думает, — говорит она. Ровно. Без эмоции. Как факт.

Игра продолжается. Мы с Соней угадываем друг друга — каждый раз. Каждый раунд. Как будто нас соединяет провод, который не перерезали — только вытащили из розетки. И сейчас — на этот вечер — кто-то снова включил ток.

Лёша замечает. Даша — замечает. Кирилл — молчит, пьёт вино, играет спокойно, но я вижу: он тоже замечает. И в его взгляде — не ревность. Понимание. Понимание человека, который сам прошёл через это и знает, как выглядит — провод, из которого ещё не ушло электричество.

Игра заканчивается к одиннадцати. Мы убираем карты. Даша моет чашки. Лёша уносит стулья. Кирилл прощается и уходит наверх. Соня стоит у стола, складывает коробку с игрой, и я стою рядом — не рядом-рядом, в метре, но рядом, — и мы оба молчим, и в этом молчании — проблеск. Не надежда. Не обещание. Проблеск. Как свет в пятом развороте — после мрачного четвёртого.

— Спокойной ночи, — говорит она.

— Спокойной ночи, — говорю я.

Она уходит. Я поднимаюсь. Коридор. Её дверь. Моя дверь.

Я останавливаюсь перед её дверью. Снова. Как вчера. Как тогда — в декабре. Стою.

Но на этот раз — тихо, через закрытую дверь — говорю одно слово:

— Будь.

Тишина. Долгая. Я уже разворачиваюсь, уже беру ручку своей двери, — когда слышу. Голос. Тихий. Из-за двери.

— Буду.

Одно слово. Её голос — через дерево двери, через темноту, через всё, что между нами. Ответ, которого я ждал восемь месяцев, три месяца, пять дней. Ответ, которого не заслуживал — и который получил.

Я захожу в свою комнату. Ложусь. Впервые за три месяца — засыпаю до полуночи.

ГЛАВА 5: Свободное падение

Шестой день. Суббота. День свадьбы.

Утро начинается с хаоса — радостного, шумного, того хаоса, который бывает только перед большими событиями, когда всё одновременно и ничего не готово. Тамара Ивановна командует на кухне — голос её раскатывается по дому, как гром по равнине: «Лёша, не трогай пирог! Даша, где салфетки, те, кремовые, с вензелями? Кто поставил стулья не так?!» Даша бегает между верандой и садом с охапкой цветов — белые розы, полевые травы, какие-то зелёные ветки, название которых я не знаю и, честно говоря, не стремлюсь узнать. Антон — протрезвевший, тихий, виноватый — расставляет стулья на поляне. Вика помогает ему молча. Между ними — тишина, но другая, чем вчера: не разрыв, а шов. Кирилл вешает гирлянду из лампочек между двумя соснами. Я стою в гостиной перед зеркалом и пытаюсь