Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

лет назад. Вечеринка у Лёши. Тесная квартира на Васильевском, набитая людьми, музыка, дым, хохот. Мне двадцать семь, я только что открыл бюро, и весь мир кажется чертежом, который я могу перерисовать. Лёша тащит меня в кухню: «Познакомься, это Соня, подруга Даши, она рисует зверей, и нет, Марк, нормальных, не покемонов.»

Она стоит у окна с бокалом красного вина, и свет уличного фонаря падает на её рыжие волосы, и они горят — медно, тепло, как закат, который не хочет заканчиваться. Маленькая — метр шестьдесят в каблуках, — с веснушками на носу и глазами цвета тёмного мёда, и когда она смотрит на меня, я чувствую, как воздух в комнате меняет плотность.

— Марк, — говорю я, протягивая руку.

— Соня, — говорит она, пожимая, и её ладонь — маленькая, тёплая, неожиданно крепкая для такой мелкой. — Ты тот, который строит дома?

— Проектирую. Строят другие.

— А ты проектируешь. — Она наклоняет голову, и в этом жесте — любопытство, ирония, вызов. — И как, получается?

— Дома — получаются. Остальное — как повезёт.

Она смеётся. На вдохе. Звук, от которого хочется шутить бесконечно, лишь бы услышать его снова. Мы разговариваем два часа — о домах и рисунках, о Петербурге и дожде, о том, почему совы в её книгах всегда выглядят немного грустными. («Потому что они видят всё, но не могут ничего изменить.») Я провожаю её до такси, и она стоит на тротуаре, маленькая в огромном городе, и говорит: «Ты странный, Марк Северов.» А я говорю: «Это комплимент?» А она говорит: «Узнаешь.»

Через три дня я знаю — комплимент. Через три месяца — я знаю, что нашёл человека, без которого воздух кажется тоньше. Через год — мы живём вместе. Через два — женаты. Через три — я начинаю её терять. Через пять — теряю.

Я стою на поляне, и ветер с залива бьёт в лицо, и Соня в пятнадцати метрах от меня рисует схему рассадки, и эти пятнадцать метров — длиннее, чем все чертежи, которые я когда-либо создавал.

Кирилл подходит к ней, заглядывает в планшет через плечо. Говорит что-то — я не слышу, но вижу, как она улыбается. Не той защитной, бетонной улыбкой, которой одаривает меня, — а нормальной. Человеческой. Расслабленной.

Он делает её расслабленной. Рядом с ним она не напрягается, не каменеет, не следит за каждым словом. Рядом с ним ей не больно.

А рядом со мной — больно. Всегда. Даже когда я молчу. Даже когда меня нет в комнате — мой призрак, моя тень, память обо мне делают ей больно. Потому что я — это три года невысказанного, три года «давай не сейчас», три года медленного, тихого, незаметного предательства.

Я отворачиваюсь. Иду к берегу. Спускаюсь по деревянной дорожке к воде. Стою на мокром песке, и волны лижут носки моих кроссовок, и мне всё равно.

Вечером — барбекю на веранде. Снова стол, снова вино, снова двенадцать человек и разговоры, в которых я участвую поверхностно, как актёр, играющий массовку. Кирилл сидит рядом с Соней. Не напротив, как я за обедом, а рядом — плечо к плечу, на расстоянии, которое говорит «я здесь» без слов. Он подливает ей вино. Она благодарит кивком. И этот кивок — обыкновенный, бытовой — скручивает во мне что-то, о существовании чего я не знал. Не ревность. Ревность — это когда ты боишься потерять. Я уже потерял. Это — другое. Это осознание, что кто-то другой делает для неё то, что я не делал, когда имел право.

Подливает вино. Господи. Как давно я подливал ей вино?

Ночью я не сплю. Лежу в темноте и слушаю дом: скрип дерева, шорох ветра, далёкий плеск воды. За стеной — тишина. За тремя дверями — Соня. Она тоже, наверное, не спит. Или спит — спокойно, глубоко, потому что научилась спать без меня.

Два дня. Осталось пять.

Я поворачиваюсь на бок и закрываю глаза, и за закрытыми веками стоит она — маленькая, рыжеволосая, с планшетом в руках и чужой улыбкой на губах, — и я думаю: может, Лёша ошибся. Может, это не незаконченная история. Может, она закончена — для неё. И только я — по инерции, по привычке, по глупости — всё ещё переворачиваю страницы книги, в которой давно поставлена точка.

Засыпаю под утро. Мне снится кабинет нотариуса. Но в этот раз Соня оборачивается.

Она оборачивается, и у неё красные глаза, и она говорит: «Почему ты не остановил меня?»

Просыпаюсь в поту. Шесть утра. За окном — рассвет, тихий, акварельный.

Третий день.

ГЛАВА 3. Осколки

I

Третий день начинается с солнца — настоящего, яркого, без облачной вуали, — и дом просыпается раньше обычного, потому что свет заливает комнаты, как вода — затопленный подвал. Не спрятаться.

Я спускаюсь на кухню в семь, и Соня уже там.

Впервые — раньше меня. Она сидит у окна с чашкой чая и планшетом, и рисует. Стилус движется по экрану — короткие, точные штрихи, — и я вижу контур: кот. Круглый, полосатый, с хвостом-вопросительным знаком. Тот самый кот-путешественник, о котором говорил Лёша.

Она не слышит, как я захожу. Или слышит — и не реагирует. Я стою в дверном проёме секунду, две, три — и смотрю. Утренний свет падает на неё сбоку, и рыжие волосы вспыхивают медью, и веснушки на переносице кажутся золотыми, и она — красивая. Она всегда была красивая, но сейчас это слово ощущается иначе: не как констатация, а как утрата. Красивая — и не моя.

Иду к кофемашине. Шум помола — она поднимает голову.

— Доброе утро, — говорит она. Нейтрально. Но — первой. Вчера первым говорил я.

— Доброе, — отвечаю. — Кот?

Она смотрит на планшет, потом на меня — быстро, оценивающе, решая, стоит ли отвечать.

— Кот, — говорит наконец. — Серия для «Самоката». Двенадцать иллюстраций. Дедлайн через месяц.

— Он хороший. Кот. — Я киваю на экран. — У него глаза немного грустные. Как у твоих сов.

Она замирает. Не движется, не отвечает — просто замирает, как будто мои слова задели что-то, что она не ожидала. Потом — медленно, осторожно:

— Ты помнишь про сов?

— Я всё помню.

Тишина. Кофемашина шипит, выдавливая эспрессо в чашку. За окном чайка кричит над заливом. Соня смотрит на меня — и в этот раз в её глазах нет бетона. Есть что-то живое, что-то хрупкое, что мелькает и исчезает, как рыба под поверхностью воды.

— Это ничего не меняет, Марк, — говорит она тихо.