Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

Нет.

Я стою на веранде, и сосны шумят, и закат горит, и мир замедляется до одного удара сердца — гулкого, тяжёлого, как удар колокола.

Соня появляется в дверном проёме, ведущем на веранду.

Она в джинсах, белой футболке и кожаной куртке, рыжие волосы собраны в хвост, на плече — спортивная сумка. На ногах — белые кроссовки. На шее — тонкая цепочка с кулоном, который я не знаю. Новый. Без меня.

Она поднимает глаза и видит меня.

Мир останавливается.

Не в метафорическом смысле — я физически чувствую, как время спотыкается, как воздух густеет, как пространство между нами — пять метров веранды, два плетёных кресла и журнальный столик с Петиным бокалом — становится одновременно огромным и микроскопическим. Пять метров. Полтора метра было в кабинете нотариуса. Пять — на этой веранде. И оба расстояния одинаково невозможно преодолеть.

Соня смотрит на меня. Я смотрю на неё. Две секунды, три, четыре — целая жизнь укладывается в этот взгляд, и ни один из нас не знает, что с ним делать.

Потом её лицо меняется. Не закрывается — каменеет. Мягкость, которая на мгновение проступила в её глазах — удивление? боль? призрак чего-то бывшего? — уходит, и остаётся ровная, гладкая стена. Я знаю эту стену. Я её построил.

— Марк, — говорит она. Голос — нейтральный. Идеально нейтральный. Так говорят «здравствуйте» на ресепшене.

— Соня, — говорю я. И моё имя в её устах и её имя в моих звучат как два камня, упавших на дно колодца.

Тишина.

Лёша появляется за Сониным плечом. Его лицо — виноватое ровно настолько, чтобы я понял: он знал. Он знал, что мы оба будем. Он не предупредил ни меня, ни её. Он устроил это специально.

— Ну, — говорит он с интонацией человека, разряжающего бомбу шуткой, — я же говорил, что ты всех знаешь.

Я смотрю на него. Соня смотрит на него. Он выдерживает два взгляда — каждый из которых мог бы прожечь дыру в стене — и пожимает плечами.

— Комната в конце коридора, Сонь. С видом на сосны. Ужин через час.

Он разворачивается и уходит на кухню с видом человека, абсолютно уверенного в правильности своих действий. Даша мелькает за ним — маленькая тень с виноватой полуулыбкой, — и они оба исчезают, оставляя нас на веранде вдвоём.

Соня стоит в дверном проёме. Я стою у перил. Между нами — закат, сосны, пять метров и три месяца, которые ощущаются как три года.

— Ты знал? — спрашивает она. Голос — тихий, ровный. Ни обвинения, ни злости. Просто вопрос.

— Нет, — говорю я. — Ты?

— Нет.

Пауза. Где-то в доме смеётся Петя, и звенят бокалы, и музыка играет — всё тот же джаз, мягкий и ненавязчивый, — и весь этот тёплый, живой шум существует в отдельном измерении от нас.

— Я могу уехать, — говорю я. Не потому что хочу, а потому что это единственное, что я могу ей предложить. Пространство. То, чего я не давал ей, когда это было нужно.

Соня смотрит на меня — долго, внимательно, и в этом взгляде я пытаюсь прочитать хоть что-то, но она стала нечитаемой. Она научилась этому без меня.

— Не глупи, — говорит она наконец. — Ты — его свидетель. Я — подруга невесты. Мы оба взрослые люди. Неделя. Мы справимся.

Она разворачивается и уходит — вверх по лестнице, и я слышу её шаги: лёгкие, быстрые, уверенные. Дверь комнаты закрывается.

Я стою на веранде. Закат догорает. Чайка кричит над заливом — одиноко, протяжно, как будто потеряла стаю.

Неделя. Мы справимся.

Я кладу руки на перила и сжимаю дерево так, что белеют костяшки. Ветер с залива пахнет водой и водорослями, и у этого запаха — вкус всех летних вечеров, которые мы провели на берегу, когда ещё были «мы».

Неделя. В одном доме. С женщиной, которую я любил. Люблю. Любил.

Я опять не знаю, какое время правильное.

Ужин проходит за длинным столом на веранде — Лёша расстарался: мясо, салаты, хлеб, вино. Двенадцать человек. Я сижу на одном конце стола, Соня — на другом. Между нами — шесть человек, и это расстояние одновременно спасительное и невыносимое. Я ем, пью, отвечаю на вопросы, улыбаюсь — функционирую. Петя рассказывает про свой стартап. Маша спрашивает про мои проекты. Ника, Дашина сестра, смеётся так громко, что чайки отвечают с крыши.

Я не смотрю на Соню.

Это ложь. Я не смотрю на Соню напрямую. Но боковым зрением я вижу каждый её жест: как она крутит бокал за ножку — привычка, которую я помню, как собственное имя; как откидывает голову, когда смеётся; как подносит вилку ко рту, задерживая на секунду — всегда так делала, будто проверяя температуру. Я знаю её тело, её движения, её ритм. И от этого знания — больнее, чем от чего бы то ни было. Потому что знание осталось, а право на него — нет.

После ужина я помогаю убрать со стола, мою посуду — старая привычка, Соня шутила, что я единственный мужчина, который моет тарелки добровольно. Лёша подходит, встаёт рядом, берёт полотенце.

— Ненавижу тебя, — говорю я, не поворачивая головы.

— Знаю.

— Ты мог предупредить.

— Мог. Но тогда один из вас не приехал бы. Или оба. — Он вытирает тарелку с тщательностью, совершенно ему не свойственной. — Марк. Вы три месяца не виделись. Три месяца. Вы даже не разговаривали.

— Потому что она не хочет.

— Потому что вы оба боитесь. — Он ставит тарелку на полку и смотрит на меня — серьёзно, без обычной иронии. — Я не психолог. Я строю коттеджные посёлки. Но даже я вижу, что вы двое — незаконченная история. И она будет жрать вас обоих, пока вы не поставите точку. Или не уберёте её.

Я молчу. Потому что он прав. Потому что Лёша всегда прав — не умом, а каким-то звериным чутьём на человеческую правду.

— Я не прошу тебя мириться, — говорит он. — Я прошу тебя — побудь. Просто побудь. Рядом. Не в офисе. Не один. Живой. — Он хлопает меня по плечу. — И да, мне правда нужен свидетель. Кольца сами себя не поднесут.

Он уходит. Я домываю посуду. За окном — темнота и шум залива, тихий, ритмичный, как дыхание спящего города.

Поднимаюсь наверх. Коридор — длинный, с деревянными стенами и тусклым светом. Моя комната — вторая дверь. Сонина — последняя. Между нами — три двери и целая жизнь.

Я захожу к себе, закрываю дверь, ложусь