Я опять (не) хочу тебя - Andy Smith

Моя очередь.

Я встаю. Бокал в руке. Двадцать пар глаз. Гитара замолкает. Тишина — ожидающая, доброжелательная.

Я не готовил речь. Не написал на бумажке. Я стою и смотрю на Лёшу и Дашу — они сидят рядом, её голова — на его плече, его рука — на её руке, и они смотрят на меня, и в их глазах — тепло и ожидание.

— Я знаю Лёшу шестнадцать лет, — говорю я. — С первого курса. С лекции по сопромату, на которой он не понял ничего и попросил мой конспект. С тех пор он не вернул мне ни одного конспекта, зато вернул всё остальное — веру в людей, способность смеяться и привычку отвечать на звонки, даже когда не хочется.

Смех. Лёша кивает: «Правда!»

— Я не буду говорить про любовь, — продолжаю я. — Про любовь говорят те, кто знает, как она устроена. Я — не знаю. Я знаю другое. Я знаю, что любовь — это не чувство. Это — решение. Каждый день. Каждое утро. Решение — быть рядом. Не «потом». Не «завтра». Сейчас. — Пауза. — И я знаю, что самое трудное — не начать. Самое трудное — не остановиться. Не решить, что раз ты уже здесь — значит, можно перестать стараться. Что раз она уже с тобой — значит, она будет с тобой всегда. Не будет. Она — выбирает. Каждый день. И ты — выбирай. Каждый день.

Тишина. Другая тишина — не пустая, а полная.

— Лёша. Даша. Вы — выбрали друг друга. Продолжайте выбирать. Каждое утро. Даже когда трудно. Особенно — когда трудно. За вас.

Я поднимаю бокал. Звон стекла. «За вас!» — двадцать голосов.

Я сажусь. Сердце стучит. Я сказал то, что сказал. Каждое слово — про Лёшу и Дашу. Каждое слово — прозрачно про Соню. И я знаю, что это слышно. Что это видно. Что двадцать человек за столом, может быть, не поняли — но те, кто знают, поняли всё.

Даша — напротив — касается руки Сони. Тихо, под столом. Жест — маленький, незаметный для остальных. Я замечаю, потому что замечаю всё, что связано с Соней, — как навигатор замечает спутник, даже когда экран погашен.

Лёша смотрит на меня через стол. В его взгляде — не удивление. Понимание. Кивок — короткий, мужской. «Я слышал, брат. Я слышал».

Соня — не смотрит на меня. Она смотрит в свой бокал. И на её лице — то выражение, которое я видел однажды, давно, в первый год, когда я подарил ей набор японских акварелей и она открыла коробку и молчала тридцать секунд, и я испугался, что не угадал, а потом она подняла голову, и в её глазах было — всё. Всё сразу. Без слов.

Сейчас — то же. И я вижу это сбоку, краем глаза, на расстоянии четырёх метров обеденного стола, через свечи и бокалы и смех — и мне этого хватает. На сейчас — хватает.

* * *

Танцы. Вечер. Гирлянда из лампочек — та, которую вешал Кирилл — горит между соснами, и от неё на траве — пятна тёплого света, как упавшие звёзды. Колонка играет — что-то джазовое, потом блюзовое, потом — медленное. Лёша и Даша танцуют первый танец — неуклюже, нежно, наступая друг другу на ноги, и все смотрят, и все улыбаются, и Тамара Ивановна плачет, и Лёшина мама плачет, и даже Антон — протрезвевший, тихий — улыбается, и Вика держит его за руку, и между ними — тот шов, который крепче целой ткани.

Потом — другие пары. Дашин отец с Тамарой Ивановной. Антон с Викой. Кто-то из друзей.

И потом — медленная. Какая-то старая, английская, с гитарой и хриплым мужским голосом, про вечер, про свет, про женщину. Я стою на краю поляны, с бокалом, который почти пуст, и смотрю — на гирлянду, на танцующих, на ночное небо. И чувствую руку на своём локте.

Соня. Рядом. Она стоит — тихо, невесомо, как появляются кошки. Не смотрит на меня. Смотрит на танцующих.

— Даша попросила, — говорит она. — Чтобы мы… Она считает, что шаферу и подружке невесты полагается один танец. Традиция, или что-то.

— Традиция, — повторяю я.

— Если ты не хочешь…

— Хочу.

Слово вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. Раньше, чем я успеваю выстроить вокруг него предложение, смягчить, добавить «в смысле — не проблема», «в смысле — можно». Просто — хочу. Одно слово. Голое. Без скобок.

Она протягивает мне руку. Я беру её — аккуратно, как берут что-то, что нельзя уронить. Её ладонь — маленькая, тёплая, сухая. Пять лет этой ладони в моей руке. Три месяца — без.

Мы выходим на поляну. Я кладу руку ей на талию. Она кладёт руку мне на плечо. Расстояние между нами — тридцать сантиметров. Тридцать сантиметров воздуха, который гуще бетона.

Мы двигаемся. Не танцуем — именно двигаемся, медленно, осторожно, как люди, которые учатся ходить заново. Музыка — тихая, далёкая, как из другой жизни. Гирлянда мерцает. Запах — сосны, море, её волосы, что-то цветочное, новое, чего я не знаю, духи, которые она не носила, когда мы были вместе.

Я знаю, как она держит бокал — большим и указательным, мизинец чуть отведён. Я знаю, что она считает шаги, когда нервничает. Раз, два, три — я чувствую, как она считает, как её губы беззвучно шевелятся. Я знаю, что родинка над её верхней губой становится темнее, когда она краснеет, — и сейчас, в свете гирлянды, я вижу: темнее. Я знаю всё это — и не знаю, что с этим делать.

— Хороший тост, — говорит она. Тихо. В плечо.

— Спасибо.

— Ты говорил не только про них.

Не вопрос. Факт. Она знает. Она всегда знает.

— Нет, — говорю я. — Не только.

Пауза. Мы двигаемся. Раз, два, три. Раз, два, три.

— Марк.

— Да.

— Ты здесь?

Простой вопрос. Два слова. Но я слышу в них всё — все три года, все вечера, все закрытые двери, все «ещё пять минут», все тарелки, которые я не ел, все разговоры, которые я не начал, все поцелуи, которые не случились, все утра, когда я уходил раньше, чем она просыпалась.

— Я здесь, — говорю я.

Она не отвечает. Но её рука на моём плече — сжимается. Чуть-чуть. На миллиметр. И этот миллиметр — больше, чем все слова, которые я