Имя моё - любовь - Марьяна Брай

— И чего он тогда на поле делает, раз по свистулькам мастер? — тут даже я не смогла сдержаться. Паренек и правда был до того слабеньким, что ему только свистульки в руках держать. И то не все. Гребут всех под одну гребенку.

Меня в интернате как-то в качестве общественной помощи поставили в группу, которая шила. А я терпеть не могла это дело всем своим сердцем. Мало того, что косячила постоянно, так еще и приходила с этих общественных работ, как с каторги. А девочку, что шила лучше других, поставили на кухню. Вот мы и пылали все костром ненависти после такого труда. Какого черта не поставить нас по желанию? Ведь всем только лучше от такой постановки станет. И дело сделаем хорошо, и настроение отличное. Были и те, кто никуда не хотел, но с ними, на мой взгляд, можно было и поработать: сначала поводить на кружки разные, выбрать, что по сердцу, к тому и стремиться. Но нет. Из этой команды формировали чуть ли не главную орду, терроризирующую потом всех и каждого. Они убирали территории, мыли полы в коридорах, выносили мусор, в том числе из туалетов.

Если это допустить, здесь тоже начнется «интернат», где управлять детьми будет самый сильный, а в помощниках у него будет самый острый на язык. Детей было жаль.

Глава 13

Вечером в замке я ловила себя на том, что присматриваю за Нитой, потерявшей всю бдительность и растворившейся в своей дочке. То и дело одергивала ее, подсовывая для кормления других детей, шла сама кормить ее малышку, когда та просыпалась, подавала знаки, как могла.

Утром с нетерпением ждала дня, чтобы выйти к своим новым подругам. Через пару недель я заметила, что тело стало сильнее. Ходить я могла много, а бегая между делом, отлично натренировала легкие.

Нет, бежать даже мысли не было. Тем более я прекрасно понимала, что за стенами этого замка меня ждет что-то похуже дома моей свекрови. А еще эта чертова мысль о ребенке не давала мне покоя. Было очень странно чувствовать внутри беспокойство за кого-то, а иногда даже некую нежность к маленькому комочку. Мое сознание не имело опыта материнства. Так какого фига я продолжала рефлексировать?

— Вот, — из задумчивости меня вывел незнакомый голос и тощая ладонь, возникшая перед моими глазами. На ладони лежала маленькая деревянная птичка с коротким хвостом, вздернутым вверх.

Я подняла глаза и увидела Алифа. Того самого парнишку, который так беспокоил девчонок-нянек.

— Благодарю. Это свистулька? Торри… — начала было я объяснять, но он перебил меня, явно смутившись своим же поступком:

— Да, эта свистулька играет так, что дети перестают плакать. От других они смеются, но их я делаю тем, кто уже ходит, — его белокожее лицо сплошь покрылось пятнами смущения и стало алым. Он и без этого был красным как рак: загар явно не собирался ложиться на его кожу, как на остальных, уже сильно потемневших лицах ребят. Ему солнце было просто противопоказано.

— Ты молодец. А как ты знаешь, какая из них для чего? — я аккуратно дунула в клюв и поразилась звуку, вышедшему из хорошо ошлифованной деревяшки. Он был похож и на дудочку, и на скрипку: не резкий, а нежный, какой-то совершенно сказочный.

— Так меня научил один старик в Несбори, — Алиф присел рядом со мной на землю и посмотрел в лицо малыша, спящего на моих руках. И моментально погрустнел.

— Они обижают тебя? — прямо спросила я, мотнув головой в сторону толпы, уже заметившей его.

— Не-ет, — он встрепенулся и улыбнулся, но потом снова сник. — Но в Несбори все было лучше. Да и людей было меньше. Да и Михаль… он наш…

— Управляющий. Я знаю. Торри рассказывала, — перебила его я. — Если ты не хочешь заниматься тем же, что и все, можно попробовать с кем-то поговорить. Ты умеешь делать такую красоту!

— У нас есть старшие, которые занимаются с нами. Я попросил разрешения пройти сюда, чтобы передать птичку. Я недавно слышал, как они плачут, когда вы к ним не подходите, — Алиф встал и, смущенно улыбнувшись, направился назад.

— Не думай, что мы их не любим, Алиф. Иногда они плачут просто потому, что устали или им неудобно. Все они получают нашу любовь и тепло.

— Не все. Раньше они плакали постоянно. Самые маленькие. Еще там… и к ним не позволяли подходить. А мы с Луизой пробирались в замок и качали их на руках. Нянька спала до рассвета, а мы качали то одного, то другого.

— Видишь, значит, все стало намного лучше. Нас много, и они постоянно сыты, даже ночью. Никто не позволяет им плакать долго, — ответила я уже громче, потому что Алиф уже дошел до границы, куда пускали нас, и мог не услышать. А я видела, что для него это почему-то важно.

— Кто это? — Нита удивилась нашей беседе так, словно я разговаривала с козой.

— Алиф. Смотри, что он принес! — я подала ей птичку. — Аккуратно дуй сюда, — я указала на отверстие и изобразила губами, как нужно дуть.

Нита попробовала, и глаза ее расширились.

— Я слышала о таких, но никогда не видела! — сказала подруга и принялась дуть то сильнее, то тише. Потом попробовала дуть короткими прерывистыми выдохами, но звук не становился резким.

— Он сказал, что от этой музыки малыши перестают плакать. А для более старших есть другие. Услышав которые они смеются.

— Не может быть, — выдохнула Нита, словно я сообщила о чем-то сверхъестественном. — В ней колдовство? — Нита, широко раскрыв глаза, швырнула птичку на поляну.

— Ты что, дура? — я не стерпела и потянулась за игрушкой. Хотела более-менее просветить ее, но поняла, что впадаю в ступор от этой новой информации.

Значит, здесь именно то самое средневековье, о котором я слышала. Охота на ведьм, умирающие от отсутствия лекарств королевы, лорды, покупающие детей не пойми для каких целей. И стало тоскливо от этой безысходности. Нита что-то еще говорила, а я смотрела в одну точку и размышляла.

Простая дудочка может быть воспринята как орудие ведьм. Значит, слова Алифа могут просто навредить ему. Но он не похож на глупого паренька. На доброго и чувствительного, ранимого и честного — да, но не на глупого. Я надеялась, что он понимает, как рискует, рассказывая всем налево и направо о чудо-птичке, благодаря которой