Одержимый жаждой - Амира Алексеевна

— Схватите ее. — Вдруг раздается команда со стороны, и меня тотчас хватают за обе руки двое рослых мужчин в темных костюмах. — Несите ее в мою комнату.

Это был голос моего хозяина, Альберта Эдуардовича.

— Пустите меня! Мне больно! — кричу я на мужчин, но они будто запрограммированные роботы не слышат меня, ведут меня на третий этаж, где располагался кабинет хозяина. Потом втолкнули меня в темный кабинет, так, что я упала, больно ударившись коленом об пол, и сразу же закрыли за мной дверь.

Послышался щелчок, и я понимаю, что заперта на ключ.

Ой, мамочки. Что же теперь будет?

Прошел час, а может и два, а я все еще заперта в кабинете хозяина. Снизу доносится музыка, смех и голоса отдыхающих гостей.

Забившись в угол кабинета, я со страхом ждала возвращения Альберта Эдуардовича. А что если вместо него вернется мужчина, которого я побила веником, и захочет отомстить мне?

Неожиданно в коридоре прозвучали шаги, уверенные, неторопливые.

Я заметила, что полоса света, пробивающаяся из коридора, стала неровной. Ее перерезали две тени. Две ноги. Сердце замерло, когда легким скрипом отворилась дверь.

Я застыла, не дыша. Меня трясло так, словно я ждала саму смерть.

Это был Альберт Эдуардович в обличии моей скоропостижной смерти. Он был один, и это меня даже немного обрадовало.

В кабинете включается свет. Я прищурилась с непривычки.

— Встань. — Холодно произнес Альберт Эдуардович, направляясь к своему столу.

Я беспрекословно подчинилась. Поднялась с пола и поправила на себе мятую форму.

Мужчина сел на кресло, достал из ящика стола сигарету и сунул одну в рот.

— Сядь. — Произнес он, поднося зажигалку к лицу.

Дрожащими, обессиленными от страха ногами подхожу к его столу и сажусь на стул, расположившись прямо напротив него. В животе образовался ком. От всего происходящего у меня внутри все сжалось — я отчаянно боялась.

Сейчас Альберт Эдуардович выглядел старше своих сорока пяти лет. Настенный тусклый свет падал ему на лицо, отчетливо выделяя морщины, прежде которые я не замечала в таком большом количестве.

Он был серьезным и задумчивым, челюсть сжата, устрашающе строгий взгляд устремлен на меня.

— Как ты посмела так нагло вести себя с моими гостями? — очень серьезно произнес хозяин. — Откуда такая дерзость?

— Вы же сами видели, что сделал этот мужчина… — Начала я оправдываться, но он даже не стал слушать меня.

— Должно быть, ты забыла, кем являешься и где твое место? — продолжил он тоном твердым и решительным, потом откинулся на спинку стула и устало прикрыл глаза.

Минуту он сидел молча, держа дымящуюся сигарету между пальцев. Затаив дыхание и дрожа всем телом, молчала и я.

— То, что ты уволена — это и так ясно. — Произнес он все еще с закрытыми глазами. — Но это лишь малая часть наказания за твой проступок.

— Я всего лишь помогла подруге. — Неуверенно пробормотала я. — Вы же сами видели, что вытворял ваш изрядно выпивший гость. По-вашему, он поступил правильно, схватив Кристину во время ее работы? Знаете, как это называется? — Продолжаю уже решительно и смело, что он даже открыл глаза. — Это нежелательное сексуальное приставание или поведение сексуального характера, которое мешает выполнению работы или создает запугивающую, враждебную или оскорбительную рабочую среду. Вашего друга, между прочим, можно привлечь к ответственности за домогательство моей подруги. — Что-то очень злобное сверкнуло в глазах хозяина, что мне пришлось немного сбавить тон. — Зачем мы должны терпеть все это? — произношу уже спокойно, немного жалобно. — Ради мелочи, которую вы выплачиваете нам раз в месяц? Да на эти деньги я даже не могу оплатить свою съемную квартиру. А мне еще нужно чем-то питаться, одеваться… Это вам, богатым, хорошо, вы не думаете о том, что будете есть завтра. Не задумываетесь о том, где бы достать деньги на проезд домой к родителям, на новые осенние сапоги, когда старые вдруг расклеились от долгой носки. Вы от излишки свободных денег начинаете хиреть, как тот мужчина, решивший, что может грубо, по-хамски хватать мою подругу во время работы. А вы хоть представляете, что чувствовала она, когда он полез насильно целовать ее? Кто дал ему право так вести себя с персоналом, который, кстати, работает на вас, и соответственно, все мы находимся под вашим покровительством. А что сделали вы? Вместо того, чтобы успокоить своего друга, вы заперли меня в своем кабинете, а сейчас вместо того, чтобы попросить прощение за грубость своего гостя, допрашиваете меня, как какого-то преступника. Ах, простите, я забыла. Вам же все равно, что чувствуем мы, простые смертные.

Сама того не заметила, как перешла границу дозволенного.

А потом решила, будь что будет. Хуже уже не станет, моя судьба уже предрешена этим мужчиной. Зато я высказала ему все, что накопилось в моем сердце, пока я сидела взаперти в его кабинете.

— А ты смелая. — Смотрит на меня уже другим взглядом. — Но не такая умная, какой хочешь казаться. Зачем нужно было бросаться на него с веником?

— С таким как он по-другому нельзя. Я просила его вежливо оставить мою подругу, но он только усмехнулся. И тогда мне пришлось применить веник…

Он раздавил сигарету в пепельнице, выдохнул дым и изучающе стал смотреть на меня.

Я съежилась. Мне стало неловко и неприятного от его пристального внимания.

— Вести с тобой сейчас долгую, душевную беседу я не намерен, да и нет желания. Поэтому, прямо сейчас берешь свою подругу за руку и обе выматываетесь отсюда быстро и безвозвратно. Тебе все ясно? — я молча кивнула и словно по команде вскочила со стула.

Стою, смотрю на него, жду дальнейших указаний.

Альберт Эдуардович открыл ящик рабочего стола и достал оттуда перевязанную пачку с купюрами денег. Вдруг бросает деньги передо мной и произносит все с тем же властным, строгим тоном:

— Это тебе на еду, одежду, на поездку к родителям и на новые осенние сапоги.

С его уст это прозвучало, как насмешка над моими словами.

— Я не возьму от вас никаких денег. — Решительно отказываюсь от денег.

— Не возьмешь — хуже будет. — Произносит он с угрозой в голосе. — Считай, что это компенсация за моральный вред тебе и твоей подруге. И чтобы ни одна живая душа не узнала о сегодняшнем инциденте. Если это просочится к журналистам и репутация моего гостя пострадает — пострадаешь и ты.

Мой отказ его заметно разозлил.

Хватит на сегодня героических поступков, — решаю я для