Гримуар Скверны - Таша Вальдар

— Или усилена, — мрачно парировал Марк. — Помнишь первый закон? Боль даёт силу. Может, и это даст. Силу не болеть. Силу идти дальше. Хуже, чем от этих грибов, вряд ли будет.

Он, недолго думая, зачерпнул ладонью и сделал глоток. Его тело тут же содрогнулось от спазма, по лицу прошла гримаса боли. Но через секунду его глаза вспыхнули лихорадочным блеском.

— Чёрт... да... — он выдохнул, сжимая и разжимая кулак, ощущая прилив дрожащей энергии. — Действует. Чувствую... прилив. Как будто тебя ударили током, но потом лучше.

Алиса, видя его реакцию, с отвращением, пересиливая каждый инстинкт, последовала его примеру. Жидкость обожгла горло, вызвав приступ тошноты, но следом за болью пришла волна неестественной, дрожащей энергии, смывающая остатки головной боли и слабости. Это было похоже на укол адреналина, смешанного с ядом, омолаживающий и отравляющий одновременно.

Они утолили жажду, но цена оказалась высокой. Теперь они сидели, опьянённые не галлюцинациями, а болью и странной силой, текущей по венам. Голод и жажда были удовлетворены, но они чувствовали себя ещё более грязными и опустошёнными, чем прежде, словно переступили ещё одну невидимую черту в этом мире, где выживание измерялось в унциях перенесённого страдания.

Глава 12. Шепот из тьмы

Боль после схватки с последними тварями была оглушительной. У Марка — глубокий порез на руке, из которого сочилась алая, реальная кровь, смешиваясь с грязью. У Алисы — вывихнутое плечо, отзывающееся огненной болью при малейшем движении. Они сидели, тяжело дыша, и Алиса смотрела на его рану. Не на кровь, а на ту самую, невидимую глазу, боль, что исходила от него волнами. Она чувствовала её — зудящую, соблазнительную.

«Первый закон. Боль — это валюта. Чужую боль мы поглощали. А свою? Можно ли... питаться болью союзника?»

Мысль была отвратительной, но логика этого мира была выстроена на отвращении. Она медленно подняла руку и протянула её к его ране, не касаясь, лишь кончиками пальцев впитывая исходящее от неё страдание.

Багровый свет, невидимый для обычного глаза, но ясно ощущаемый её сущностью, потянулся к её пальцам. Её собственная усталость и боль в плече стали отступать, сменяясь пьянящей, грязной силой. Это было даже острее, чем с тварями — потому что это была его боль. Боль, которую она знала, которую видела в его глазах.

— Хватит! — прохрипел он, резко отшатываясь, как от удара током. В его глазах читался не просто шок, а животное, глубинное предательство.

«Она... она пьёт меня.»

— Ты сказал сам — выжить любой ценой, — её голос прозвучал чужим, холодным, как металл лезвия. И самое ужасное было в том, что в этот момент она не чувствовала ни капли сожаления. Только голод. Голод, который затмевал всё.

Отравленная энергия заражённой воды медленно рассеивалась, оставляя после себя стойкий металлический привкус на языке и тяжёлую, неестественную бодрость, схожую с действием наркотика — дрожащую в кончиках пальцев и натянутую, как струна, готовность. Они шли дальше, и однообразный пейзаж из плоти начал меняться. Стены стали больше походить на высохшую, потрескавшуюся глину, испещрённую узкими, словно шрамы, проходами и нишами. Воздух стал холоднее и острее, пахнул пылью веков и озоном, словно после грозы, и эта перемена дышала пугающим, безжизненным спокойствием после органического хаоса Чрева.

Именно из одной из таких тёмных, зияющих как пустая глазница, ниш до них донёсся звук. Не угрожающий рык твари и не бульканье органики. Это был тихий, надтреснутый голос, срывающийся на фальцет, напевавший что-то неразборчивое, старую, забытую мелодию, от которой кровь стыла в жилах.

Марк мгновенно замер, его пальцы с таким усилием сжали рукоять топора, что костяшки побелели. Алиса бесшумно растворилась в тени, слившись с неровной поверхностью стены, её пальцы легли на клинки. Они обменялись взглядами — первый за долгое время, лишённый ненависти, лишь животное напряжённое ожидание и вопрос: «Друг или пища?».

— Кто здесь? — громко бросил Марк, его голос, грубый и незнакомый самому себе, эхом разнёсся по пустому, зловеще резонирующему пространству.

Напев оборвался так же внезапно, как и начался. В глубине ниши что-то зашевелилось. На свет, точнее, на тусклое багровое сияние, исходящее от стен, выползла фигура. Это был человек. Вернее, его подобие. Одет он был в лохмотья, сгнившие настолько, что сложно было понять их изначальный цвет и фасон. Его лицо было измождённым, покрытым толстым слоем грязи и странными, похожими на лишай, пятнами. Но самое жуткое — его глаза. Они были молочно-белыми, без зрачков, и казалось, смотрят куда-то сквозь них, в какую-то иную реальность, параллельную их аду.

— Новенькие... — проскрипел старик. Его голос был похож на скрип ржавой двери в заброшенном склепе. — Свежие души для жернова. Слышите? Он уже шепчет ваши имена. Нашептывает их в такт биению ваших сердец.

Алиса медленно вышла из тени, не выпуская клинков, но в её глазах, помимо страха, вспыхнула искра отчаянной надежды.

«Кто-то живой! Кто-то, кто может знать!»

— Кто вы? Что это за место? Это игра? Как отсюда выйти?

Элиас беззвучно рассмеялся, беззубый рот искривился в ухмылке, напоминающей предсмертную гримасу.

— Игра? — он выплюнул слово, как отравленную косточку. — О, вы глупые, глупые дети. Вы всё ещё верите в игру? В правила? В выход? Выхода нет. Есть только вход. Глубже. Всегда глубже.

— Мы не дети! — рявкнул Марк. — Игра это или нет, но нас сюда бросили! Кто? «Эгида»? Они за нами наблюдают? Здесь есть ещё кто-то? Другие игроки?

— «Эгида»... — Элиас повторил слово, будто пробуя на вкус давно забытый плод. — Пустой звук. Шум, который издают букашки, пока их не раздавили. А за нами наблюдают? О да... — он закатил свои белые глаза, будто в экстазе. — Он наблюдает. Певец Бездны. Его взгляд — это сама Скверна. Он не просто наблюдает, девочка. Он впитывает. Каждую нашу слезу, каждый наш крик. Это для Него игрушки забавы.

Алиса почувствовала, как по спине бегут мурашки, но она не отступала.

— Для чего? Какая цель у всего этого? Что нам нужно делать?

— Цель? — Элиас снова захихикал, и этот звук был сухим, как треск насекомых. — Цель — быть! Быть и страдать! Быть и причинять боль! Чтобы Он пил и креп! Вы — капли в Его океане, искры в Его костре! Что делать? То, что делают все в лесу, когда приходит голодная зима. Один охотится. Другой — становится добычей. Вы уже пробовали, да? Чужая агония так сладка... А своя... своя ещё слаще, когда отдаёшь её Ему. Это и есть молитва в этом храме!

— Прекрати нести этот бред! — крикнул Марк, но