Гримуар Скверны - Таша Вальдар

оценка, а констатация неустранимого факта, с которым приходилось мириться. — Но стабильно. Лагерь будет держаться на этом. Пока. «Пока "Певец" не решит, что делать с тем, что она ему "подарила"».

И, не добавив больше ни слова, удалилась.

Вечером он вывел Алису на их скалу. Багровое небо «Гримуара» пылало, как незаживающая рана. Внизу тускло светились огни «Улья» — последний оплот безумия, который теперь называли домом.

Алиса сидела, поджав колени, и смотрела в пустоту. Ветер играл её рыжими волосами — он заплёл их в сложную косу, как когда-то любила она. Но в её глазах не было ни воспоминаний, ни тоски. Лишь бездонная, всепоглощающая пустота, в которую он готов был смотреть вечность.

— Всё кончилось, Лисёнка, — прошептал он, и его голос наконец дрогнул, сдавившись комом незаплаканных слёз.

«И началось что-то другое. Что-то, ради чего стоит дышать. Даже если каждый вдох обжигает». «Мы победили. Мир спасён. Лагерь стоит. Всё, о чём мы... мечтали».

Он смотрел на её профиль, освещённый алым закатом, и в его груди что-то разрывалось на части, обнажая ту самую, незащищённую рану, которую когда-то могла бы исцелить только она. Теперь её некому было залечить.

— Ты отдала всё. Свой острый ум. Свою ярость. Свою боль. Даже память о той, кем была. О том, кем мы были. Его пальцы сжались в кулаки.

«И я понял это слишком поздно. Понял, что твои колкости были щитом, а моя ярость — криком о помощи. Понял, что в этом аду ты стала не противовесом, а... единственным человеком, который имел значение. Чьё присутствие делало эту камеру миром». «Ты стала чистой доской, чтобы этот проклятый мир мог продолжать писать свою больную историю».

Он наклонился ближе, его слова стали обетом, высеченным в вечности, в той самой, что они с ней теперь делили — он воспоминаниями, она — их отсутствием:

— Но я не дам тебе исчезнуть. Ты стала пустотой, чтобы у меня появилась цель. Вся моя ярость, всё моё бешенство — теперь они имеют смысл. Не для разрушения. Для памяти. Для защиты этой тишины, что ты оставила после себя. Я буду твоей памятью. Твоим голосом. Твоей местью этому миру. И его хранителем.

«Потому что он теперь — часть тебя. А ты... ты стала всем».

Он замолк, исчерпав слова. Алиса не шелохнулась. Её пустой взгляд был устремлён в багровую даль, где таились тени невысказанных обещаний и ответы на вопросы, которые теперь некому было задать: Что чувствует «Певец», переваривая её дар? Существует ли способ обратить вспять то, что она сделала? И что ждёт их всех, когда система завершит свой странный, мучительный процесс перезагрузки?

Медленно поднявшись, он коснулся её плеча. Она безропотно встала, послушная и безвольная. Они пошли вниз — он, несущий груз двух жизней, и она, лёгкая как призрак, как напоминание о самой страшной и самой прекрасной жертве, какую он когда-либо видел.

И пока они спускались к лагерю, в его душе, выжженной дотла, рождалась новая решимость — тёмная, безрадостная, но несгибаемая. Он вёл её за руку, и в этом жесте был зарок грядущих бурь.

Где-то в глубине Чрева дожидались своего часа последователи Сайласа, лишённые пророка, но не лишённые веры в боль как единственную истину. Где-то в искажённых реальностях спал неспокойным сном «Певец», пытаясь осмыслить влившийся в него хаос человечности. И где-то в этой мёртвой тишине начиналась новая история — история мести, верности и надежды, выкованной в самом сердце ада.

Его последний шёпот потерялся в ветре, но был обращён к ней, всегда к ней:

— Мы ещё покажем этому миру, на что способна одна-единственная искра верности в кромешной тьме.

«Даже если тебе уже всё равно. Мне — нет».

Конец. Или начало?