Гримуар Скверны - Таша Вальдар

Сайлас ждал их у старого, безводного фонтана, чья чаша была покрыта ядовитым, пульсирующим фиолетовым мхом. Он не ухмылялся своей обычной масляной ухмылкой. Его лицо было спокойным, почти отрешенным, и сосредоточенным.

— Поздравляю, — начал он, его голос был ровным, бархатным, но в нём чувствовалась стальная, пружинистая готовность. — Вы доказали, что можете быть эффективны. Дисциплинированны. Даже... изобретательны. Но эффективны для чего? — Он сделал театральную паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Для того, чтобы этот лагерь, эта жалкая пародия на прошлое, дышал чуть дольше? Чтобы отсрочить неизбежное, подкладывая новые камешки под плотину, которую всё равно снесёт?

— У тебя, выходит, есть рецепт этого «неизбежного»? — холодно, с ледяной вежливостью спросила Алиса, её взгляд был направлен на него, как прицел.

— Есть, — его глаза вспыхнули тем самым внутренним светом, о котором говорил Горн — светом фанатичной уверенности. — Прекратить цепляться за призраки. Вы же видели, на что способен этот мир. Вы были в его чреве. Вы видели, как он дышит, как он растёт, как он реагирует! Скверна — это не яд. Это — очищение. Естественный, безжалостный и прекрасный в своей чистоте отбор. Я не просто выживаю в ней. Я стал её голосом. Её волей. Я научился слушать её шёпот и понимать её песнь. И я могу не просто выживать. Я могу заставить её служить мне. А через меня — и тем, кто окажется достаточно силён, чтобы последовать.

Он сделал паузу, давая своим словам, как яду, просочиться в сознание.

— Присоединяйтесь. Хватит цепляться за обломки рухнувшего мира. Давайте строить новое. Сильное. Жестокое. Реальное. Здесь и сейчас. Мы будем не жертвами в чужой игре. Мы будем хозяевами. Игроками. Творцами.

Это было не предложение. Это был ультиматум. Испытание.

Марк шагнул вперёд, его тень накрыла Сайласа. В его позе не было прежней слепой агрессии, лишь непоколебимая твердь.

— Мы видели, к чему ведёт твой путь, Сайлас. Стать частью боли, принять её как единственную реальность — не значит стать сильным. Это значит перестать быть человеком. Это значит сдаться.

Сайлас рассмеялся, но в его смехе не было ни капли радости или веселья — лишь ледяное, бездонное презрение.

— «Быть человеком»? — он растянул слова, словно пробуя их на вкус и находя его отвратительным. — Ты до сих пор веришь в эти детские сказки? В мораль? В сострадание? Человечность — это слабость, Мракос. Болезнь, от которой этот мир нас исцеляет. Твоя истинная суть — это гнев. Чистый, неразбавленный. И что же ты делаешь? Ты учишься его запирать в клетку, надевать на него намордник. Зачем? Чтобы стать таким же бледным, выцветшим и слабым, как они? — он резким, отрывистым жестом, полным презрения, кивнул в сторону бараков, где царил порядок Горна.

И тут случилось неожиданное. Мэйра, до этого стоявшая в двух шагах словно каменная стела, вдруг заговорила, обращаясь к Сайласу, но её холодный, лишённый эмоций взгляд был прикован к Алисе и Марку:

— Они выжили там, где должны были умереть. Они не подчинились системе, как ты. Но они и не сломались, как слабые. Они нашли... другой путь. Третий. Неподконтрольный ни тебе, ни Горну. Его нельзя игнорировать. Он меняет уравнение.

Её слова, ровные, безоценочные и оттого ещё более весомые, прозвучали как гром среди ясного неба. Это не была поддержка или переход на их сторону. Это была сухая, тактическая констатация нового, непредвиденного фактора на игровом поле, который она, как аналитик и стратег, не могла не отметить.

Лицо Сайласа исказилось на мгновение — по нему пробежала тень ярости, быстро подавленной, но замеченной. Затем его черты снова стали гладкими и холодными, как отполированный лёд.

— Бывают факторы полезные, — его голос стал тише, шепелявее и оттого в тысячу раз опаснее, — а бывают... шум. Помехи, которые загрязняют чистый сигнал. Не забывай, кто дал тебе твою остроту, Мэйра. Кто выковал тебя в том же огне, что и меня.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, его плащ развевался за ним как тёмное знамя.

Мэйра осталась стоять на секунду дольше. Она перевела свой ледяной взгляд на Алису, и в её глубине мелькнуло нечто неуловимое — не дружба, не союз, а намёк. Признание равного интеллекта, стоящего по другую сторону баррикады.

— Вы внесли новый элемент в игру, — произнесла она, обводя взглядом их обоих. — Непредсказуемый. Интересно, как долго он продержится. — И, не добавив больше ни слова, она так же бесшумно растворилась в сгущающихся сумерках лагеря.

Марк и Алиса остались одни у безмолвного фонтана. Воздух звенел от невысказанных угроз и трещин, проступивших в, казалось бы, монолитной стене власти Сайласа.

— В его собственном стане появилась трещина, — тихо констатировала Алиса, её ум уже анализировал последствия. — Мэйра — не солдат. Она тактик. И она увидела альтернативу.

— И он её заметил, — так же тихо, почти инстинктивно понизив голос, ответил Марк. — Для него раскол — смерть. Его сила в единстве стаи, в слепой вере. Сомнение для него — яд. Он её не простит.

Глава 32. Пленение

Исчезновение Сайласа стало не раной, а хирургическим разрезом, вскрывшим гнойник. Его паства, лишенная пророка, не распалась — она обратилась внутрь себя, как раковая клетка, выжидая и накапливая яд. Раскол был повсюду: в столовой сторонники Горна и приверженцы «новой веры» сидели по разные стороны, в молчании доедая свои пайки. Шепотки в темных углах тоннелей стали громче: «Горн ведёт нас к медленной смерти», «Сайлас видел истину», «Почему мы должны бояться силы, которая дана нам?». Десятки людей, отчаявшихся и озлобленных, открыто собирали вещи, готовясь уйти к Старому Институту, к своему пророку. Воздух стал густым от страха, предательства и тлеющего бунта. Это был уже не улей, а разоренное гнездо, где обезумевшие насекомые готовились к последней битве.

На этом фоне всеобщего распада напряжение достигло точки кипения. Раскол проходил не по линиям баррикад, а по глазам людей: в одних читалась слепая вера в силу Сайласа, в других — отчаянная преданность порядку Горна, а третьи — самые опасные — смотрели на Марка и Алису с тлеющим угольком надежды, видя в них призрачный третий путь.

Сайлас действовал быстро и безжалостно. Двое бойцов, осмелившихся в столовой открыто заступиться за «новый подход» и призвать к диалогу, были найдены изуродованными недалеко от лагеря. Официально — нападение тварей. Но характер ран — медленные, ритуальные порезы, и зловещая аккуратность, с которой были разложены их личные вещи, кричали об одном — это было