Гримуар Скверны - Таша Вальдар

— Логика прежняя, — сказала она, проверяя снаряжение. — Шанс, пусть стремящийся к нулю, предпочтительнее гарантированного уничтожения. К тому же, я должна собрать данные о его новом состоянии. Это уникальный случай.

Их группа была немногочисленной, но каждый в ней понимал, на что идёт. Они шли по следам Сайласа, и туннели Чрева словно агонизировали в предсмертных судорогах. Стены пульсировали неровно, с болезненными перебоями, светящаяся слизь стекала с них, как гной из вскрытой раны. Воздух был наполнен электрическим треском надвигающейся бури, запахом озона и страха самого мира.

Они нашли Институт. Массивное, обрушившееся здание, напоминавшее расколотый череп исполина. Входная арка зияла пустотой, словно безглазый глазниц. Из глубины доносился нарастающий, многослойный гул — рёв Сайласа, хоровой шёпот его последователей и низкочастотный вой того, чему не было названия. Голос самого мира, сходившего с ума от боли.

На пороге Института они остановились. Марк обернулся, глядя на Алису. Никаких слов не было нужно. Они оба знали, что ждёт их внутри. Это был конец пути. Либо их, либо Сайласа. Третьего не дано.

Он протянул руку. Не для помощи. Это был жест признания. Признания всего пройденного пути — от ненависти до этого хрупкого, выстраданного союза. Она положила свою ладонь ему в руку. Её пальцы были холодными, но хватка — твёрдой и безоговорочной.

— Давай закончим это, — сказал он. Голос его был спокоен.

Она кивнула, и в её зелёных глазах вспыхнули отблески того самого холодного огня.

— Давай закончим.

И они шагнули в глотку безумия, чтобы поставить последнюю точку.

Глава 35. Жертва

Внутри Института царил хаос, материализованный в камне, свете и самой ткани реальности. Каждый шаг отдавался эхом в искажённом пространстве, где стены извивались как живые внутренности, обнажая пульсирующие багровые вены. Воздух был густым до желеобразности, насыщенным вибрацией вселенского страдания, которая входила в резонанс с костным мозгом.

«Так вот как выглядит агония бога», — промелькнуло в сознании Алисы, пока они пробирались к центральному залу. Её аналитический ум, всегда искавший закономерности, теперь с трудом обрабатывал эту какофонию распада.

В центре, на пьедестале из сплавленного металла, стоял Сайлас. Его фигура была размыта багровым сиянием, исходящим от гигантского пульсирующего кокона под сводом.

— БОЛЬШЕ НЕ РАБ! Я — ГОЛОС! Я — ВОЛЯ! — орал Сайлас, его тело корчилось в мучительном экстазе.

Волна чистой агонии ударила по ним. Бойцы Горна падали на колени. Мэйра отступила, побелев. Даже Марк почувствовал, как его ярость обратилась против него.

Но Алиса стояла неподвижно. «Он не удерживает. Он резонирует. Две боли, усиливающие друг друга до точки разрыва».

— Он не повелитель, — её голос прорезал гул. — Он катализатор. Он убьёт пациента, поглотив его в своих муках.

Сайлас издал звук, между смехом и хрипом:

— ГОВОРИ, НАСЕКОМОЕ! СКОРО ТВОИ СЛОВА СТАНУТ ЧАСТЬЮ МОЕГО КРИКА!

Марк сделал шаг вперёд, сжимая топор.

— Нет! — её рука схватила его за запястье. «Прямая атака — это тоже энергия. Боль. Ярость. Он использует всё как топливо». — Есть только один способ разорвать петлю.

В её глазах он прочитал ответ. «Нет. Только не это. Не ты».

— Алиса, нет... — в его голосе была молитва.

«Он хочет, чтобы его услышали. Что ж, я дам ему связь. Но не ту, которую он ждёт».

— Он жаждет связи, — сказала она неожиданно спокойно. — Чтобы его боль признали. Я дам ему это.

Она отпустила его руку. В этом жесте была такая окончательность, что у него перехватило дыхание.

— АЛИСА!

Она обернулась на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое — отблеск той девушки у костра.

— Иногда чтобы исцелить, — сказала она, — нужно перестать бояться боли. Нужно впустить её. И переработать.

...И она побежала. Не в атаку. А прямо в эпицентр, навстречу багровому свету, что бил из кокона «Певца» и пронизывал Сайласа. В последний миг, перед тем как сияние поглотило её, в её сознании, уже готовом к самоуничтожению, вспыхнула одна-единственная, простая и ясная мысль, не связанная с тактикой или расчётом. Мысль, обращённая к нему, к Марку, была короткой и безоговорочной:

«Прости». И затем — решимость, холодная и чистая, как лезвие.

— НЕТ! ОНА МОЯ! МОЯ БОЛЬ! МОЁ ТОПЛИВО! — закричал Сайлас, чувствуя, как его связь с «Певцом» дрогнула от этого необъяснимого, иррационального поступка.

Багровый луч, который он направлял, устремился к ней, чтобы стереть, поглотить, ассимилировать. Но Алиса не увернулась. Она вскинула руки, не для защиты, а в жесте странного, трагического приятия, словно раскрывая объятия надвигающейся буре. И её сознание, отточенное, сложное, полное противоречий, встретило этот слепой, ненасытный поток голода.

Это был не бой. Это была жертва. Полная и безоговорочная капитуляция.

Первым пришло физическое ощущение — не боль, а всепоглощающее давление, словно её сдавили в тисках самой реальности. Кости затрещали, лёгкие сплющились, выжимая воздух беззвучным криком. Но она не сопротивлялась. Она приняла это.

«Да. Вот он. Вес чужого страдания. Прими его».

Затем хлынули воспоминания. Не упорядоченные, как в её архивах, а хаотичным, сокрушительным вихрем. Но Алиса не пыталась их упорядочить или отсечь. Она наблюдала, пропуская их через себя, с тем самым холодным, клиническим смирением, которое когда-то было её щитом, а теперь стало инструментом жертвоприношения.

Вот она, пятилетняя, заливается смехом, катаясь на плечах у отца, и запах его одеколона смешивается с запахом осенних листьев. Яркая, острая, как вспышка, радость.

ОНА ПРЕКРАСНА, — прошептала она в глубине своего разума, отдавая эту эмоцию, эту чистую, незамутнённую частицу себя слепому божеству.

А вот ледяная пустота квартиры после того звонка о самолёте. Она стоит посреди гостиной, и тишина в ней гудит, как в раковине. Она не плачет. Она просто вычисляет вероятность ошибки, сбоя в системе, и не находит ответа. Горький, металлический привкус бессилия.

И ЭТО ВОЗЬМИ. ЭТУ ПУСТОТУ.

Первый стрим, миллионы глаз на неё, восторженные комментарии, ощущение власти и контроля. Сладкое, опьяняющее.

И ЭТО ТЕБЕ. МОЮ ГОРДОСТЬ.

Его пальцы, грубые и сильные, впиваются ей в запястье в тёмном углу барака. Запах его пота, крови, её собственного страха. Унизительная, всепоглощающая ярость. Желание разорвать, уничтожить.

ВОТ. САМАЯ ТЁМНАЯ ЧАСТЬ МЕНЯ. ВОЗЬМИ И ЕЁ.

И... тепло. Неожиданное, чуждое. Его спина, закрывающая её от твари. Его рука, протягивающая банку с едой. Молчаливая договорённость у костра. Трещина в её ледяной крепости, и странное, щемящее чувство, которого она так боялась.

И ЭТО... ДАЖЕ ЭТО. ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО У МЕНЯ ОСТАЛОСЬ. ВОЗЬМИ ВСЁ.

Она не просто отдавала боль. Она отдавала всё. Весь спектр. Весь свой жизненный опыт, всю палитру