Гримуар Скверны - Таша Вальдар

рой — существа размером с кошку, с прозрачными, острыми, как бритва, крыльями и длинными, иглообразными жалами, с которых капала чёрная, дымящаяся кислота. Они пищали, и этот пронзительный, высокочастотный звук резал уши и вгонял в оцепенение.

— Кристальные скорпионы! — крикнул Сокол с входа, но рой уже отрезал их, сплошной стеной ярости и хитина.

Начался хаос. Алиса, действуя на автомате, активировала Танец клинков. Её фигура на мгновение превратилась в размытый силуэт, а клинки засвистели в воздухе, создавая смертельный вихрь. Каждое движение было выверенным, каждое вращение сбивало одно существо за другим. Они с треском разбивались о камни, разбрызгивая едкую жидкость. Но их было слишком много. Жало одного из скорпионов впилось ей в бедро, и она вскрикнула от жгучей, разрывающей боли. Яд немедленно начал своё дело, её нога онемела, потемнело в глазах, мир поплыл.

Марк, увидев это, с рыком, в котором выплеснулась вся его накопленная ярость, бросился к ней. Его глаза вспыхнули алым заревом Ярости Титана. Мышцы вздулись, наполняясь сокрушительной силой. Его топор, прежде просто тяжёлый, теперь рассекал воздух со свистом, сметая скорпионов широкими, размашистыми ударами. Он стал живой, дышащей стеной между ней и роем, принимая на себя кислотные брызги, впивающиеся в доспехи.

— Держись, блять! — закричал он, отбивая атаку сразу трёх тварей. — Шевелись, Лиска, я не намерен тут за тебя одному отдуваться!

И тут он увидел Мэйру. Она наблюдала и не бросалась в бой. Она отступала к выходу, её взгляд был холодным и расчётливым, как у учёного, наблюдающего за экспериментом. Она смотрела на них, на то, как Алиса хромает, как Марк отчаянно, с почти животной яростью, прикрывает её. И в её глазах не было ни страха, ни желания помочь. Был чистый, безэмоциональный анализ. Испытание.

Мысль, быстрая и ясная, как удар молнии, пронзила Марка. Это была ловушка. Не буквальная, но Сайлас через неё проверял их. Смотрел, как они будут действовать под давлением. Будут ли спасать друг друга. И сто́ят ли они того, чтобы их переманивать... или они просто слабое звено, от которого нужно избавиться. И в этой чёртовой игре на выживание их собственная жизнь стала разменной монетой.

В этот момент один из скорпионов, прорвавшись сквозь его бешеную защиту, устремился к потерявшей равновесие Алисе. У Марка не было времени на раздумья. Он мог отступить, спасти себя, и, возможно, Мэйра сочла бы это разумным. Холодным и прагматичным. Но он видел её побелевшие, сжатые в тонкую полоску губы, её глаза, полные боли, но не страха, а той самой, знакомой ему до оскомины, упрямой решимости не сдаваться.

С рыком, в котором была вся его ярость, всё его бешенство на эту ситуацию, на себя, на неё и на этот гребаный мир, он совершил отчаянный бросок. Он не стал бить топором — не успевал. Он просто подставил своё плечо, свою плоть и кровь, под удар.

Острое жало с хрустом, отдающимся в костях, вонзилось ему в плечо, чуть выше кирасы. Боль была ослепительной, белой и горячей. Но он устоял. И своим телом прикрыл Алису, дав ей ту самую секунду передышки, которая отделяет жизнь от смерти.

Их взгляды встретились. В её зелёных глазах, затуманенных болью и ядом, было шокированное, оглушённое непонимание. Он, который только и делал, что унижал и оскорблял её, только что сознательно принял удар, предназначавшийся ей.

Ветераны Горна, наконец, пробились к ним, и вместе они смогли отбить атаку. Рой, понеся потери, отступил обратно в тени свода.

В гробовой тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием и тихими стонами, Мэйра наконец подошла. Она посмотрела на рану Марка, на яд, уже расползавшийся тёмными, зловещими прожилками по его коже, потом на Алису, всё ещё держащуюся на ногах, но бледную как полотно.

— Интересно, — произнесла она своим безжизненным, металлическим голосом. — Сайлас будет доволен. Или разочарован. — И, развернувшись, она ушла, оставив их с ветеранами, как отработанный материал.

Им перевязали раны, вколов противоядие, которое «Улей» научился добывать ценой многих жизней. Обратный путь был молчаливым и тяжёлым, каждый шаг отдавался болью в ранах и горечью в душе.

Они сидели теперь в отведённом им углу бараков, на грубых соломенных тюфяках. Боль от укусов была острой и жгучей, но боль от осознания — ещё острее. Они были чужими, врагами. Но теперь их связывала чужая кровь и общая рана.

— Зачем? — тихо спросила Алиса, не глядя на него, уставившись в закопчённую стену. — Ты мог отступить. Это был бы разумный поступок.

Марк, стиснув зубы от боли, посмотрел на свою перевязанную, пульсирующую руку.

— Заткнись, — буркнул он, но в его голосе не было прежней злобы. Была усталость, глубокая, как эта пропасть. — Я... не для тебя это сделал. Просто... не моё правило — бросать своих в дерьме. Даже если эти свои — ебучие стервы. Особенно когда они смотрят и ждут, что ты сдохнешь.

Он не сказал, что мысль о её смерти в тот миг вызвала в нём не торжество, а леденящий, первобытный ужас. Не сказал, что вид её крови, её боли, был в тысячу раз невыносимее, чем жгучая агония от укуса. И что этот инстинкт защитить её был страшнее любой твари.

Глава 15. Хрупкое перемирие

Боль стала их единственным общим языком, грубым и безграмотным, но понятным без перевода. Он не нуждался в словах, существовал в синкопах учащённого пульса, в спазмах мышц и в липком, холодном поту, что покрывал их кожу. Яд кристальных скорпионов был особенным. Он не просто жёг тело лихорадкой, а вплетался в сознание тонкими, ядовитыми нитями. В бреду Алисе казалось, что её мысли кристаллизуются и рассыпаются с тихим, ледяным хрустом. Марк же видел вспышки — обрывки чужих воспоминаний, может, самой Скверны: искривлённые пейзажи, невыносимый гул и чувство всепоглощающего, древнего голода.

Следующие два дня они провели в этом аду, раскалённые и потные, в углу барака, который стал их временным пристанищем. Граница, которую Марк мысленно провёл между их постелями, стёрлась в кошмарных видениях. Они просыпались от собственных стонов, и в полубреду, в липком от пота мраке, им казалось, что рядом стонет не враг, а единственный человек, понимающий эту боль, единственное живое существо во всём этом аду, чьё дыхание совпадает с твоим.

На третий день жар спал, отступив, как прилив, и оставив после себя слабость, схожую с похмельем после тяжёлого наркотика, и странную, зыбкую ясность. Сознание возвращалось обрывками, как будто мозг, отравленный ядом, теперь заново собирал себя по кускам. Алиса первой открыла глаза.