Мажор по соседству - Айрин Лакс

мелкие камешки, но это просто ерунда по сравнению с той штуковиной, что тычется мне между ног. Чарский ерзает и раскачивает бедрами. Всякий раз от его движений у меня между ног возникает пожар и искры сыплются во все стороны.

Но я же…. не на него так реагирую. Правда?

— Сладкая же ты, зараза! — шепчет сорванным голосом, окончательно придавив меня своим телом. — Глупышка.

— Чему ты радуешься? — буркаю, переводя дыхание. — Слезь с меня.

— Я думал, тебе хочется, чтобы я не слезал с тебя!

— С чего бы это?

— Потому что вот так… — толкается в меня бедрами, вызвав стон. — Тебе очень нравится, глупая.

— Это не так…

— Но стонешь так сладенько.

— И не мечтай.

Чарский сощуривается, смотрит на меня с вызовом.

— Я тебе нравлюсь.

— Нет, — выдыхаю.

— Нравлюсь, и очень скоро ты поймешь, насколько сильно.

Он снова прижимается к моим губам, на этот раз нежнее, мои пальцы сами зарываются в его волосы. Я даже забываю, какого они вызывающего цвета, мне просто приятно их касаться, пропускать между пальцев длинноватые пряди, наслаждаясь танцами языков.

Даже собственное позорное положение на земле перестает играть значение.

— Таська, дурная…

— Сам… Сам такой.

— Такой, да. Ты меня заражаешь глупостями. Как вирус…

Чарский тяжело дышит и встает, протягивает мне руку. Он легко поднимает меня с земли, но далеко не отпускает, мгновенно загребает в свои объятия, прижав.

Ммм… Как приятно. Он такой высокий, мускулистый, горячий. Я забываю о проблемах, когда он меня так обнимает и легонько касается моих губ.

Губы Чарского ползут по шее, к моему ушку, опаляя его предложением:

— Поехали ко мне?

Что?!

Отпихиваю его в грудь обеими ладонями.

— Обалдел, что ли?! Выдре своей предлагай это, “малыыыыш”! Я не такая.

Чарски откатывается на пятках, смотрит на меня с вызовом:

— А какая ты, глупышка? Ты едва не стала добычей, я тебя спас.

— Так ты из-за этого?! Благодарности требуешь? Козел!

— А ты, блин, коза!

— Фиг тебе, а не благодарность натурой. Я тебе благодарность в конверте буду приносить. Каждый месяц. Ясно?! Найду подработку, и…

Я гордо обхожу его машину, чтобы подойти к калитке с другой стороны. Чарский коварно перепрыгивает через капот и ловит меня там, где я не ожидала его встретить.

— Завязывай с этим. Ясно? — пригрозил как будто. — Подработки с бонусами. Как только тебе такое предлагают, причем с ходу, сразу беги. Тебя на член насадить хотят.

— Какой ты дико пошлый! Со своим концом озабоченным… — кривлюсь. — Не все такие, как ты.

— Ага. Есть еще импотенты, старики и… геи! Да?

Глаза Чарского начинают нехорошо сверкать в темноте.

— Завязывай разводить обо мне слухи.

— Я и не начинала!

— Хватит! — встряхивает меня за плечи. — Берись за ум. Есть же за что взяться, надеюсь.

Ну все, с меня хватит!

Что он меня обзывает постоянно?! То рассеянной, то наивной, то глупой. На себя бы посмотрел, его обмануть было проще простого.

— Отпусти, мне пора домой. Говорю же, за спасение и за тот долг, который ты погасить хочешь, я тебе верну. Найду безопасную подработку и буду каждый месяц отдавать тебе.

— Далеко же тебе приносить придется, — жестко высекает Чарский.

— Это почему? Чарские на другом конце деревни. На велике вообще фигня добраться… Ой, — прикладываю пальцы к губам.

— Что?

— Велик мой у тебя же. Вернуть не хочешь? Или тоже платить придется?

— За сто пятьдесят семь поцелуев так уж и быть, отдам.

— Сколько-сколько?

— Сто пятьдесят семь.

Я хмурюсь, пытаюсь понять, почему такая цифра. Чарский смеется и щелкает меня по носу пальцами.

— Это твой рост, дуреха. Кнопка. Малявка…

— Нахал. Мажор. Хам…

— Раздражаешь.

— Это взаимно.

— Бесишь.

— Ты меня — больше!

— Ты меня хочешь, — добавляет.

— Само собой! — выпаливаю.

Чарский ржет.

— Еще как хочешь, Таська.

— Эй, так нечестно!

— Честно. Призналась. Все, короче, малявка… Дуй спать. За телефон не переживай, найдется, — обещает он. — И да, ты мне должна.

— Ну нет же…

— ДОЛЖНА! Завтра я приду за сто пятьдесят семью поцелуями в твоем исполнении. Учти, это должны быть хорошие поцелуи. Чувственные… Жаркие.

— Еще чего! Губу закатай и слюни подбери.

— Ты сама их подберешь, наслаждаясь, как мой язык будет твой ротик иметь глубоко и горячо…

Я покрываюсь пятнами стыда и смущения. И, будто назло, тысяча голодных и кусачих бабочек искорками расписывают низ моего живота. Все сводит от сумасшедших мыслей о продолжении.

— Завтра я буду занята. Послезавтра приходи.

— И чем же ты завтра занята будешь?

— Мама помидоры на зиму закатывать будет.

— Освободишься до вечера! — отрезает Чарский. — Приходи к дому моей тетки.

— Еще и приходить самой?!

— Ты же обещала. Расплачиваться. Начнем завтра. Первая явка с твоей стороны — обязательна, а дальше посмотрим, как пойдет. Все, — зыркает бесстыже. — Свободна.

Козел, вот козел, думаю почему-то с улыбкой.

И, взявшись за калитку, слышу:

— Ну, можешь еще в постели обо мне помечтать…

Показываю ему фигу.

Он мне — воздушный поцелуйчик губами.

Горю. Крадусь домой на цыпочках.

Не верю, что это все произошло со мной, ух!

Может быть, я просто сплю?!

Глава 22

Таисия

Я думала, что родители спят давным-давно. Но когда кралась по дому, внезапно в коридоре зажегся свет. Я вздрогнула. Там — мама стоит.

— Ма! — шиплю. — Ты меня напугала. Я чуть не умерла от страха.

— Ты тоже напугала. Слышу, по дому кто-то крадется. Так-то мы тебя только завтра ждали. Что, ночевка не задалась?

— В точку, мам, — вздыхаю.

— Могла бы написать, — журит тихонечко.

— Не могла. Я рюкзак потеряла. С телефоном…

— Ах ты, горе луковое! — всплескивает руками и обнимает крепко-крепко.

— Ругать будешь? — замираю.

— Типун тебе на язык. Сама нашлась и слава богу! — обнимает еще крепче, целует в волосы, замирает. — А что от тебя сигаретами так несет?

— Это друг курил. Не мой друг. Олькин…

— Таааак. Что за друзья курящие? Плохая компания?! — спрашивает строго.

— Почему дурная? Если так всех судить, мама, то мы с тобой живем в дурной компании.

— Не поняла.

— Папа дымит. Братья — тоже, — говорю.

— Шалопайка! Вот я тебе задницу-то надеру за такие слова! — грозится. — Не посмотрю, что дылда вымахала.

— Да уж, какая дылда. Всего сто пятьдесят семь сантиметров. Даже курицам домашним и то, наверное, не страшно, когда я на них покрикиваю.

— Странная ты какая-то! — мама зевает, прикрывает рот ладошкой. — Ладно, пришла цела и слава богу. О телефонах завтра будем думать. Умывайся и спать, мне завтра на работу рано.

— Я думала, ты выходная…

— Смещина заболела. Теперь я с ночной на следующий день сразу в дневную. Неделю примерно, а там посмотрим.