Заступница - Владарг Дельсат

— Вот и умница, — улыбается она мне. — Как вы тут?

— Хорошо, — пропеваю я, сразу же начав улыбаться, потому что здорово не заикаться. Теперь мы можем со Стасом разговаривать без того, чтобы ждать, пока я произнесу слово, по полчаса!

Тётя Сара рассказывает, когда обед, а потом делится новостями. Отряд сейчас сидит тихо, что бы это ни значило, потому что в городе большой «шухер»[28], даже связных всех забрали и не выпускают. Наверное, это из-за поезда, ну это она так думает, точно неизвестно. Поэтому все сидят на «базе». Это слово я переспрашиваю, и тут оказывается, что найденное место, где мы все живем, было подготовлено в самом начале войны, но почему-то не использовалось, а тут даже оружие есть. Поэтому его так и называют.

— Я себе сделала[29] мнение, что завелась лярва[30] какая среди других отрядов, — вздыхает тётя Сара. — У нас-то точно нет, а вот у бадаевцев[31]…

— Тогда хорошо, что мы вовремя убежали, — отвечает ей Стас. — Значит, Лерочка не попадёт к этим…

— Хорошо ушли, собрались в одно мгновение и — бикицер[32], — улыбается она. — Так что большого гембеля[33] избежали.

Она прощается с нами, чтобы подняться по лестнице и двинуться к себе домой, а я улыбаюсь. Столько незнакомых слов! Надо будет выучить их все, чтобы тётю Сару понимать, ну и других тоже, раз уж нам тут жить. Вот в этом схроне можно жить, и никто-никто не найдёт, что мне очень нравится. Под небом ходить я всё-таки боюсь немного. Кажется, стоит только на солнце выйти, и меня убьют просто обязательно! Любимому тоже не очень комфортно под небом, он сам сказал… Наверное, ядерная война нас сильно изменила.

Как ни странно, но мне очень спокойно здесь. Двухэтажная кровать, стол, три стула, какие-то ящики и что-то похожее на древнюю лампу, хотя именно лампа у нас тоже есть, она на горючем работает и освещает всё вокруг. Стас знает, как с ней обращаться, а я нет.

— Мне дядя Сёма всё рассказал, — отвечает мне любимый на логичный вопрос. — Когда понял, что я не узнаю никого, то начал рассказывать, поэтому я задержался.

Наверное, дело не только в том, что ему всё рассказали, но и ещё в чём-то, только не очень понятно, в чём именно. Но я думаю, он мне расскажет, потому что нам же вместе всю жизнь жить, и хорошо бы, чтобы она длинной была. Мне очень хочется жить долго-долго, и чтобы детки…

* * *

Тётя Сара уходит, а меня Стас укладывает набок, чтобы не так больно было. Болеть долго будет, я помню, ну и маленькая я, по сравнению с тем, что было… тогда. Кстати, о «тогда».

— Вагон, который за нами ехал, — пропеваю я. — Отцепили на предыдущей станции. Ну ещё до тревоги.

— Как так? — удивляется Стас, явно что-то припоминая. — Мы же в первом ехали!

— К-как в п-первом? — я даже забываю пропеть свой вопрос.

— Нас всех в первый вагон загнали, — объясняет мне любимый. — И кроме нас там никого не было… А ты почему вошла именно в него?

Я задумываюсь, вспоминая. Почему мы вошли с… Валерой именно в этот вагон? Вот поезд приезжает, я иду к нему… И тут мне вдруг вспоминается: рука Валеры на моей мягко направляет именно в первый вагон, вокруг которого довольно много мужчин. Почему я не обратила на это внимания тогда? Была погружена в свои мысли, вот почему! Но, значит, он специально? Он знал? Была ли его растерянность наигранной?

— Между станциями мы долго ехали, — продолжает вспоминать Стас. — Значит, могли уехать на другую ветку… Если с максимальной скоростью, то, получается… — он морщит лоб.

— Нас могли увезти далеко, — понимаю я, в последний момент вспоминая, что нужно петь. — А бить у вас действительно обычное дело?

— У парней нет, — качает он головой. — А вот у девок… Девушек — я не знаю, мы мало общались.

А ведь это необычно — в одном детдоме, и мало общались. И ещё вопрос про сопровождающего — откуда он взялся? Очень много вопросов, на которые ответа мы уже не найдём, но вполне может так быть, что всё было подстроено. Вот как они разрядили телефоны непонятно только.

— Там полигон есть… Всякое-разное испытывали, а мы были под землёй, — объясняет мне Стас. — Электромагнитный импульс — это не обязательно ядерный взрыв. Всё-таки середина века, технологии разные…

— К-как? — поражаюсь я этой фразе.

Я рассказываю Стасу, что, когда покидала Туапсе, на календаре был семьдесят первый год, а он говорит «середина». Но как такое может быть? Любимый уверенно говорит о пятидесятых годах, отчего мы замираем, ошарашенно глядя друг на друга. Я задумываюсь… Между нами почти двадцать лет? Такого не может быть, потому что Валера. Именно моя переписка с Валерой и исключает эту мысль.

— Т-точно б-были с-семидесятые, — качаю я головой.

— Правду мы не узнаем, — констатирует мой любимый. — В бункере что угодно подсыпать могли, а органическая химия с человеком и не такое сделать способна, я читал.

— П-правду м-мы н-не уз-знаем, — всхлипываю я.

Любимый обнимает меня, а я понимаю, что всё могло быть театром для чего-то… ну шоу какое-то для избранных, или ещё что-то. Мои меня могли искать — или не искать, но если бы получили от меня послание какое-нибудь, то мало ли что могло быть. Или вдруг их шантажировали мною. Или… Я не знаю!

— Предлагаю прошлое оставить прошлому, — гладит меня любимый, на что я киваю.

Главное мы узнали — самое начало было очень странным, так что вполне могло быть и постановкой, а могло и не быть. Но почему-то только сироты и я… Валера… Не помню, были ли у него родители. Причём за большинство заступиться было просто некому, поэтому… Однако Стас прав — мы ничего не узнаем. Там мы оба умерли, и больше ничего не будет. Нельзя вернуться, чтобы посмотреть, поэтому любимый прав — нужно жить дальше. Может быть, тот бункер меня подготовил к этой жизни, чтобы я не сошла с ума от этой боли и осознания, что со мной делали и хотели…

— Здравствуйте, ребята! — верхний люк мы не закрыли, поэтому «пионерки» спокойно спускаются по лестнице к нам. — А мы к вам!

— Здравствуйте, — улыбается Стас. — Лера вас не помнит. Она ничего не помнит, поэтому ей нужно всё снова рассказывать.

— Мы знаем, —