Заступница - Владарг Дельсат

Девочка со светлыми, кое-где седыми волосами и зелёными глазами, оказывается Идой. Это имя такое. Она одета в длинное, почти до пяток, серое платье с красным, что-то смутно напоминающим галстуком на шее. Вторую зовут Катей. У неё тёмно-русые волосы, серые глаза и очень серьёзный взгляд. Одета она тоже в платье, но не такое длинное, как у Иды, ну и красный галстук, тоже что-то означающий, находится у неё на шее.

Оказывается, они пришли, чтобы вернуть нам галстуки, которые мы сдавали, потому что я была связной, а Стас ходил убивать фашистов, и галстук надевать было бы неправильно — он издали виден. Но так как я ничего не помню, девочки начинают рассказывать мне о том, что такое пионерская организация, зачем она нужна и что делает, а я слушаю их, приоткрыв рот от удивления.

Главное — не то, что они рассказывают, а как! Они искренне верят в то, что говорят, их слова совсем не такие, как по телевизору, а наполнены какой-то внутренней силой и верой. Наверное, коммунизм — это тоже такой Бог, который обязательно придёт, чтобы погладить. Мне нравится быть частью Пионерии, тем более что меня никто не спрашивает. Поэтому мне на шею повязывают галстук, и я пропеваю, что всегда готова к борьбе, ну это-то правда…

— А почему она поёт? — спрашивает Катя, но не зло, ей действительно интересно, я слышу по интонациям.

— Заикается, наверное, помнишь, как у меня было? — отвечает ей Ида.

— Заикается, — подтверждает Стас. — Чуть не замучили мою маленькую… — ласково говорит он, а я спрашиваю Иду, почему она заикалась.

И она, ничуть не смущаясь, рассказывает мне почему. И об убитой на её глазах семье, и о том, как именно её спасли партизаны… Я понимаю, что мне ещё очень сильно повезло, потому что всё могло быть намного, намного хуже. Я думала, со мной поступили бесчеловечно, а оказывается, это ещё повезло — и спасли меня вовремя, и вообще…

Фашисты очень страшные, просто жуть какие, поэтому и Катя, кстати, почти не улыбается. Две оставшиеся совсем одни девочки, которых спасли партизаны, и не просто, а дали семью. Они больше не сироты, потому что у каждой есть кто-то, кого и Ида, и Катя могут назвать мамой. И, по-моему, это важнее всего. Нас опекает тётя Сара, но мы пока, по словам Иды, не можем никого принять в родители, а как только сможем, они у нас сразу же появятся. Вот от этой фразы я задумываюсь и вижу, что Стас тоже ошарашен.

«Там» были детские дома, не один и не два, сироты не заканчивались, а тут война, страх, ужас, умереть можно каждую минуту, но люди готовы дарить детям маму и папу. Будь у меня выбор, я бы осталась тут, это я понимаю совершенно чётко.

Тридевятое

Там, где били, начинается воспаление, об этом говорит тётя Сара. Значит, что-то ещё делали, не только били, а что — она не знает, при этом боль не утихает, хоть и становится привычной. Любимый понимает, что это значит — нужна связь, нужны медикаменты, которых у нас почти что и нет.

— Можно попробовать йодом, — неуверенно произносит она, — у нас есть немного, но выдержит ли сердце?

— П-почему? — спрашиваю я.

— Это очень больно, мэйделе, — вздыхает тётя Сара. — А тебе уже точно хватит…

— Значит, придётся идти в город, — вздыхает Стас.

— Нет… нет… нет… — плачу я, не желая отпускать его туда, где звери.

Но в этот самый момент тётя Сара замирает, будто её выключают, и в нашей комнате-схроне появляется совсем другая женщина. Одета она в необычное, на мой взгляд, платье. Оно расписано смутно знакомыми узорами, ещё, кажется, чем-то сверкающим украшена. Незнакомка смотрит на нас, вздыхает, а в руках Стаса уже и автомат как по волшебству появляется, не увидела даже, когда он его снял с крючка.

— Здравствуйте, — произносит она, ещё раз вздохнув. — Имя мне Кикимора Александровна, я сопровожу вас в школу Ведовства.

— Видимо, именно о вас Смерть говорила, — понимает мой любимый. — Только Лера не ходит, замучили её почти.

— Я понесу маленькую ведунью, — отметает возражения Кикимора Александровна. — Там вам помогут.

Она совершенно уверена в своих словах, поэтому у меня появляется надежда. Но при этом тётя Сара совсем не двигается, как будто умерла стоя, потому что и не дышит, кажется. От этого зрелища мне немного страшно. Стас же отлично понимает моё состояние, погладив меня, отчего я опускаюсь обратно на подушку.

— Попрощаться дадите? — спрашивает её мой самый любимый на свете мальчик.

— Прощайтесь, — кивает Кикимора Александровна, и в этот момент тётя Сара начинает двигаться.

— Вот и хилф[34], — приветливо улыбается она. — Ингеле, мэйделе, вы сейчас идёте в свою нейе лебн[35]. Будьте счастливы, дети!

Она будто знает что-то, чего не знаю ни я, ни Стас, обнимает нас обоих на прощанье, успев шепнуть, что нас здесь всегда помнят и ждут. И я верю ей, потому что она очень хорошая. Затем тётя Сара берёт меня на руки, прижав к себе в последний раз, а я не знаю, хочу ли уходить с этой Кикиморой или нет. Здесь мы почти что дома, пусть и война, но что будет там?

— Вас никогда не разлучат, дети, — произносит Кикимора Александровна. — И принуждать тоже не станут.

— Тогда ладно, — кивает Стас, тем не менее держа автомат так, чтобы, в случае чего…

— Да откроется Путь! — сопровождающая хлопает в ладоши, и на стене схрона появляется дверь. Тётя Сара передает меня ей и снова замирает, как поставленный на паузу фильм, я осматриваюсь по сторонам, прощаясь с нашим домом, с тётей Сарой, со спасшим меня дядей Изей… Пусть у них всё будет хорошо!

За дверью обнаруживается длинная чёрная дорога, которая пролегает между звёзд. Она окружена звёздами сверху, с боков, снизу — кажется, мы плывём среди бесчисленного множества звёзд. Они совсем почти не мерцают, чуть освещая наш путь, но не кажутся холодными.

От того, как меня держат, боль резко усиливается, поэтому я закусываю губу, надеюсь, не до крови, потому что почти невозможно терпеть. Не знаю, что со мной сделали, но такую боль испытывать, по-моему, совсем невозможно, и я даже, кажется, тихо поскуливаю.

— Что такое? — удивляется Кикимора Александровна. — Страшно?

— Больно моей Лерочке, — отвечает ей Стас, потому что я не могу, я давлю крик. — Очень больно ей…

— Больно⁈ — становится очень серьёзной сопровождающая и что-то явно делает, потому что дорога как-то