Заступница - Владарг Дельсат

больше меня, но я не завидую, потому что это же он. Правильно же, что он больше знает! Кажется, я становлюсь маленькой, но мне всё равно. А тётя Сара приносит котелки необычной формы, плоские какие-то, с кашей и начинает рассказывать.

— По вечеру мы соберёмся уходить, — объясняет она нам. — На случай геволта[26] мальчики прикроют. А пойдём мы с вами в лес, там есть место для всех.

— Ага, — кивает Стас. — А как со мной?

— А ты будешь с мэйделе своей, чтобы она не плакала, — улыбается тётя Сара. — Всё понял?

— Понял, — сосредоточенно кивает мой любимый, а потом поворачивается ко мне, чтобы начать кормить и уговаривать.

Я понимаю, о чём он сейчас скажет, поэтому жду его слов, пытаясь поесть самостоятельно, что получается не слишком хорошо. А ещё мне нужно любимого расспросить насчёт того нестрашного дядьки, который молился. Может быть, если я буду, тогда… Я не знаю, что тогда, но спросить хочу, конечно.

— Как выйдем, просто закрой глаза, — тихо, чтобы тётя Сара не слышала, говорит мне Стас. — Тогда тебя не испугает открытое пространство, хотя радиации здесь нет.

— Я п-поняла, — киваю ему. — Я п-послушная?

— Ты самая лучшая, — гладит меня по голове любимый, отчего я улыбаюсь. — Тётя Сара! Лера как будто младше стала, — обращается он к женщине. — Это нормально?

— Расслабилась мэйделе, получив либлинга[27], — отвечает тётя Сара. — Вот и становится ребёнком. Так бывает, ингеле, не думай об этом.

Это значит — всё в порядке, волноваться не надо. А что надо? Правильно — сейчас съесть кашу, а потом не мешать людям, которые обо всём уже точно подумали. Я решаю не мешать, потому что Стас будет со мной сидеть и рассказывать, почему бояться не надо, а там, на новом месте, сразу станет проще.

Оказывается, здесь, в катакомбах, очень сыро, поэтому у меня ещё и с заживлением не очень хорошо, хотя, как это связано, я не понимаю. Хотя раз любимый говорит, значит, это так, ведь он не может ошибаться. Получается, когда мы окажемся на новом месте, будет меньше больно — так я перевожу для себя сказанное. Выходит, всё правильно. Нужно только подождать… Я подожду, потому что не капризуля уже.

Главное, не думать о том, что потеряла ребёночка. Куда мне там был бы ребёнок, я сама ещё такой себя чувствовала… Но когда вспоминаю об этом, хочется плакать. Очень сильно плакать, потому что ребёночек же. Мы со Стасом так мечтали, так надеялись… Но я уверена, у нас ещё всё будет. Вот пройдёт война, потом настанет мир, мы вырастем, и будет тогда… Много-много детей будет!

На новом месте

Меня несёт тётя Сара, потому что сама я почему-то идти не могу, а для Стаса я слишком тяжёлая, маленькие мы ещё. А она меня несёт, потому что мужчины, оказывается, для меня очень страшные, такие страшные, что я дрожу вся, вот тётя Сара и сказала, что не надо меня мучить.

Я закрываю глаза, поэтому происходящего не вижу, и прикусываю губу. От встряхиваний боль усиливается, но я молчу, чтобы не выдать нас случайным криком — враги же кругом. Я знаю: Стас рядом, он время от времени поглаживает меня, отчего мне спокойнее на душе, но глаза я всё равно не открываю, пока он не скажет, что можно.

Так проходит бесконечно много времени, отчего мне кажется, что путь будет продолжаться долго-долго. Но всё когда-нибудь заканчивается, и в тишине, прерываемой шорохами, что-то тихо скрипит, а потом меня осторожно кладут на мягкое.

— Вот тут и поживём, — ласково произносит тётя Сара, погладив меня по лицу. — Ох, мэйделе… — вздыхает она.

— Можешь открывать глаза, мы в безопасности, — говорит мне Стас, усаживаясь, насколько я чувствую, рядом.

Я, конечно же, сразу распахиваю глаза, оглядываясь вокруг. Мы в небольшой комнате находимся, потолок буквально нависает, но мне не страшно, главное, что не на улице. А ещё — намного легче дышать становится, и, кажется, не так сильно уже болит. А это, по-моему, уже хорошие новости. Я хочу спросить любимого, где мы находимся, но он меня понимает и без слов.

— Это схрон, — называет он непонятное слово. — Ещё, кажется, довоенный. Место такое под землей, где нас очень сложно найти, понимаешь?

— П-понимаю, — киваю я ему, потянувшись. — Я с-слабая…

— Всё будет хорошо, — он гладит меня по голове, как мне нравится. — Вот поправишься, и будем ждать того, о ком Смерть говорила, помнишь?

— П-почти н-нет, — признаюсь я, потому что память, кажется, куда-то утекает.

Стас убеждает меня, что ничего страшного в этом нет, потом вешает свой автомат на гвоздик и снимает верхнюю одежду, на куртку похожую. Я же решаю расспросить его о тех моих мыслях, по поводу старого мира. Больше заняться нам, по-моему, нечем, а так я хотя бы отвлекусь от того, что не хожу, Страшно мне от этого. Как всё-таки быстро меня бункер изменил…

— С-стас… — зову я его, — я в-вот ч-что п-подумала… К-когда з-замерзала, м-мне п-показалось с-странным всё…

— Я уже размышлял об этом, — вздыхает любимый. — Как-то неожиданно нас всех из разных мест погнали на экскурсию. Детдом-то у нас один был, но мы уже давно по общагам…

Значит, могло быть так, что всё подстроено было, могло. Тогда, получается, только я не вписывалась в планы, или… Мог ли Валера специально втираться ко мне в доверие? Ну, например, чтобы потом шантажировать папу? Или я уже слишком много напридумывала? Наверное, напридумывала, потому что точно же не узнаем…

Мне кажется, что-то готовится, но вот что именно, непонятно. Предчувствие такое странное… Я рассказываю Стасу о предчувствии, он мне кивает и улыбается. Ну правильно, пока он со мной, мне никакие предчувствия не страшны, потому что любимый рядом.

— У нас ещё школа будет, — произносит он. — Мы же дети, вот и будем учиться. Правда, сначала нужно тебя хоть немного восстановить. Но когда выздоровеешь…

— Я н-на в-всё с-согласна, — отвечаю ему, потому что это действительно так.

А затем приходит тётя Сара, потому что мужчины, даже тот, нестрашный, к нам не идут — не хотят меня пугать. И вот она предлагает мне не говорить, а петь, потому что заикание у меня от страха и боли, и какой-то Ребе говорит, что это может помочь. Я пытаюсь попеть, хотя хриплю ещё немного, но у меня получается не заикаться, и это такое счастье! Просто не объяснить какое!

— Вот и молодцы, — кивает мне тётя Сара. — К вам пионерки наши собрались, не возражаете?