Заступница - Владарг Дельсат

Но тут же исчезает и полянка со Смертью, схватившейся за голову, это я замечаю в последний момент. Интересно, почему она так? Но тут все мысли вышибает из головы позабытой, казалось, болью. Всё тело, особенно сзади, болит так, что хочется орать, и ощущения как после того, как Валера сделал со мной то самое. Я лежу то ли на дереве, то ли на земле, а вокруг очень темно.

Вдруг со скрипом появляется белый прямоугольник. Я понимаю, что это дверь, значит, я в сарае, а неизвестный хочет залезть сюда. Но он же радиоактивный! Нельзя! Я дёргаюсь, чтобы что-то сказать, остановить, но тут слышу незнакомый язык. Неизвестный говорит что-то, что я не понимаю, даже мыслей нет, что это за язык!

— Mai respiră[3], — удивляется неизвестный, а потом кому-то кивает. — Poate fi spânzurată![4]

Затем он делает шаг внутрь, хватает меня за волосы и тащит куда-то. Я пытаюсь перебирать непослушными ногами, кричать, но горло у меня сорвано, что я сразу же понимаю, поэтому только хриплю. Совсем скоро этот непонятный, одетый в странный костюм, на униформу похожий, затаскивает меня, обдирая кожу, на что-то деревянное. Он переговаривается ещё с кем-то, пытается поставить меня на ноги, но они подламываются, и я падаю. Перед глазами какая-то серая муть, я не понимаю, где нахожусь и что тут делаю, но тут мне надевают на шею что-то колючее, которое начинает затягиваться. Это петля! Петля! Меня сейчас опять убьют! Стас! Где ты, любимый?

— Ultima șansă![5] — рявкает кто-то, а потом я вижу над собой узкое лицо с очками. — Говорить, где партизаний[6]! — рычит он со странным акцентом.

— Что такое партизаний? — не понимаю я.

— Scroafă rusă![7] — выплёвывает он в меня, замахиваясь.

Петля сжимается, душа меня, я хватаюсь за неё руками, а она тащит меня наверх, и в тот самый миг, когда я прощаюсь с жизнью, что-то громко ломается. Натяжение верёвки ослабевает, я падаю на настил, а вокруг что-то ломается и ломается с деревянным таким звуком. Я понимаю, это стреляют! Моих мучителей убивают! Значит, Стас пришёл?

Катакомбы

— Лейдн[8], мэйделе[9], лейдн, — явно уговаривает меня кто-то неизвестный, несущий меня сейчас на руках. — Лейдн, Лерочка… Хилф иц гекумен[10].

Он меня знает? Правда, я не понимаю, что он говорит, этот неизвестный, но почему-то совсем не боюсь его, потому что он хороший, кажется. Меня больше не душит петля, поэтому я не умираю, кажется. Очень бережно, как Стас, прижимая меня к себе, неизвестный куда-то спускается, наверное, это бункер. Надеюсь, я не очень большую дозу радиации схватила.

— Сара! Сара! — зовёт тот, кто несёт меня, кого-то. — Хилф![11]

— Шо сделали звери проклятые, — слышу я женский голос. — Неси её в госпиталь!

Вокруг полумрак, но я, кажется, теряю сознание на минуту, потому что в следующий миг оказываюсь на чём-то вроде кровати. С меня очень осторожно снимают какие-то тряпки, наверное, это остатки одежды, отчего я вскрикиваю.

— Бадект мит блут[12], — сокрушается кто-то, кого я не вижу.

— Изя, не кидай брови на лоб[13], — командует названная Сарой. — Поверни мэйделе.

Меня поворачивают на бок, хотя я уже ожидаю, что на живот положат и придётся держаться, чтобы не плакать, но они, видимо, что-то понимают, поэтому начинают смывать кровь очень мягкими, осторожными движениями. Тот, который меня нёс, показывает на меня пальцем, сразу же получив по рукам, а я просто плыву в своей боли, ничего не понимая. Одно мне ясно: мы не на улице, кажется, в бункере, а это значит, что вокруг безопасно, ну, или не слишком опасно. Максимум — накажут, хотя, судя по боли, мне уже хватит…

— Как это случилось? — негромко спрашивает кто-то, подходя поближе, отчего я дёргаюсь и, кажется, пищу — страшно очень отчего-то становится.

— Лерочка, — ласково произносит женщина, — срочное донесение доставила, на обратном пути полицаям попалась, они её румынам сдали. Мучили её румыны, мучили, да ничего не сказала наша девочка… А ну-ка, мужчины, три шага назад!

Напевный у неё голос, как будто сказку рассказывает или песню поёт. От этого становится спокойнее, но потом мне делается опять страшно, я вся дрожу. Здесь вон сколько их, страшных, если навалятся… А она… ну, наверное, тётя Сара, потому что я, кажется, младше стала, так вот, тётя Сара очень мягко и ласково со мной разговаривает, начиная бинтовать. Она что-то делает, то ли гладит меня, то ли ещё что-то, отчего становится не так больно.

— Ты говорить можешь? — спрашивает меня она.

— Д-да, т-тётя С-сара, — я сейчас сильнее заикаюсь, чем было в бункере. Меня за это не выкинут?

— Испугали мэйделе, — вздыхает тётя Сара. — Не бойся, ты среди своих, здесь все свои, все помогут, можешь поплакать, только не очень громко, хорошо?

Она медленно очень проговаривает слова, мягко и так ласково, как будто она моя мама. А может, действительно? Нет, вряд ли… на «тётю» нормально среагировала, значит, не мама, а почему она тогда со мной так? И что это были за люди, которые меня убивали?

— Ско-сколько м-мне лет? — с трудом спрашиваю я, увидев, что взрослые при этом переглянулись.

— Двенадцать послезавтра будет, мэйделе, — вздыхает эта волшебная женщина, озадачивая меня.

Странные люди убивали ребёнка? Тогда это нелюди! Как я к ним попала? Где я? О! Год какой! Надо узнать, какой сейчас год идёт, тогда я хотя бы пойму, куда именно меня занесло.

— А г-г-г… — я пытаюсь произнести, но мне очень трудно, прямо до слёз.

— Тридцатое апреля сорок второго года, маленькая, — понимает меня тётя Сара. — Совсем ничего не помнишь?

Я начинаю плакать. Смерть сказала, что век будет двадцатым, а это значит — идёт война и те странные нелюди были фашистами, только язык непохож на тот, который в фильмах был. Может быть, это какие-то другие фашисты?

— А Стас? — жалобно спрашиваю я сквозь слёзы, у меня даже получается не заикнуться. — Он т-тут?

— Вот смотри, Изя, — вытирает глаза тётя Сара. — Даже год и сколько ей лет забыла, а мальчика помнит. Смотри, и только скажи мне, что они маленькие!

— Скоро тут будет, малышка, — вздыхает названный Изей нестрашный. — Ох, узгибитене мэйделе[14]… Сара, скажи, её?..

— Чтоб да, так нет, — качает головой она. — Максимум, попытка, но нашей мэйделе хватило… И вешали её ещё, и избили, и не хочу знать,