Приват для Ректора, или Возраст имеет значение - Рика Лав

— Продолжай, — максимально спокойно пробормотал, хотя кровь снова ударила в виски. Обхватил ладонью её подбородок и провёл пальцем по неповреждённой щеке. — Что было дальше, Лерочка?

Она шмыгнула носом, пытаясь выровнять дыхание. Переместила руки с плеч мне на шею, пальцы легли на загривок, касаясь волос. Это невинное прикосновение отозвалось в моём теле так, словно она провела раскалёнными углями по хребту. Я сглотнул, концентрируясь.

— Я испугалась, — прошептала Лера, опуская взгляд. — Испугалась и забрала заявление. Всё забрала, и на развод, и на алименты. Просто... просто не могла рисковать Мишей. Понимаете? Если бы его забрали...

— Понимаю, — перебил. — Ты сделала то, что должна была сделать мать. Никто тебя не осудит за это.

Я выдохнул и повёл губами ниже, по переносице, к кончику носа, целуя его. Лера неожиданно издала звук, который был одновременно всхлипом и смешком. Я поцеловал её в уголок рта. Не в сами губы, пока нет.

Рядом, на границе, где заканчивались губы и начиналась щека. И она подалась вперёд, бессознательно потянулась ко мне, как цветок тянется к свету.

— Но... — она продолжала. Каждое слово давалось ей с трудом, — но я не понимаю, что изменилось. Андрею никогда не нужен был Миша. Никогда, Вадим. Он ушёл от нас и за три с половиной года ни разу не позвонил, не пришёл, не спросил, как его сын. Ни рубля не прислал на его лечение, ни разу...

Я нахмурился. Мгновенно зацепился за это несоответствие. Мужчина, который бросил больного ребёнка и три года не интересовался его существованием, внезапно является ломать двери и требовать сына обратно?

Нет. Не складывается. Людей подобного сорта не осеняет запоздалая отцовская любовь. Здесь что-то другое. Что-то, чего Лера, возможно, не видит или не понимает.

— И ещё… — вдруг выдохнула Лера, словно вспомнив. От этого слова её лицо исказилось в гримасе. Что-то, похожее на безнадёжную и многолетнюю усталость от борьбы с обстоятельствами, которые были сильнее неё. — У Андрея очень строгая мать. Галина Сергеевна. Для неё хуже внука-инвалида только клеймо развода в семье. Она... она из тех, кто считает, что семья — это фасад, понимаете? Неважно, что происходит за закрытыми дверями, главное — чтобы всё выглядело благопристойно. Чтобы соседи, коллеги, знакомые не узнали. Она давила на Андрея, я уверена, давила, чтобы он не давал мне развод. Поэтому...

— Поэтому ты до сих пор его жена, — завершил за неё, и Лера кивнула, трусливо пряча лицо у меня на груди.

Я прижал её крепче, позволяя себе опустить подбородок ей на макушку и закрыть глаза. Думал. Пытался понять, что именно стоит за внезапным появлением этого ничтожества.

Строгая мать, для которой развод — позор. Муж, который три года не интересовался ребёнком, а теперь ломает двери.

Нет. Дело не в ребёнке. Такой слизняк не мог воспылать чувствами к дитя, которого считал обузой.

Здесь что-то другое, какой-то мотив, который я пока не вижу. От этой слепоты зудело внутри, как от незаконченного уравнения, в котором не хватает переменной. Но разбираться в этом сейчас, здесь, на этой кухне, прижимая к себе измученную девчонку — не время.

Нужно добраться до фактов, до документов, до людей, которые могут рассказать больше, чем перепуганная Лера. Я найду эту переменную. Обязательно найду. Потому что когда я чего-то не понимаю — я не успокаиваюсь, пока не пойму.

— Когда он появился снова? — спросил, возвращая губы к её лицу, на границе волос. — Когда он стал терроризировать тебя. Что он хочет?

Лера подняла голову, в её глазах было лишь горькое недоумение.

— Он хочет, чтобы я подписала соглашение на раздельную опеку, — произнесла она так, словно сама не верила в то, что говорит. — И что я не против, чтобы Миша жил с ним. Уже пол года Андрей приходит, требует, орёт, однажды сломал замок, так же, как сегодня. Я меняю замки, он приходит снова. Полиция разводит руками, он мой муж, у него есть право видеть ребёнка.

Она всплеснула руками, чуть не ударив меня в подбородок. Уклонился, перехватывая ее удобнее. В этом жесте было столько моральной усталости, что мне захотелось вернуться на лестничную площадку и добавить этому мерзавцу ещё.

— Но это бред же! — выкрикнула Лера шёпотом, помня о спящем за стеной Мише. — Ему никогда не нужен был сын! Никогда! А теперь вдруг... Зачем ему мой Миша?

Вопросы, которые роились в моей голове, были теми же, что задавала она. Что изменилось? Зачем ему мальчик, которого он считал обузой? Зачем мужчине, который сбежал от ответственности, внезапно понадобилась совместная опека?

Я не знал ответов. Пока не знал. Но я знал людей, которые могли их найти.

Обхватил Леру за бёдра уже обеими руками, приподнял и усадил на подоконник позади, рядом с геранью в горшке. Встал между её колен, положил руки ей на талию, и она не отстранилась. Наоборот, её колени чуть раздвинулись, впуская меня ближе, этот жест обжёг меня сильнее любого прикосновения.

Коснулся пальцами её щеки — той, что с синяком. Едва очерчивая контур, не нажимая. Лера поморщилась, но не отстранилась, только смотрела на меня этими своими глазами, в которых плескалось столько эмоций, что я мог бы утонуть в них и не пожалеть об этом ни на миг.

— Как часто такое случалось? — продолжил поглаживать её щёку, стараясь не причинять боли. — Вот это, — провёл пальцем по краю синяка. — Он бил тебя раньше?

Лера отвела взгляд.

— Только... только когда мы жили вместе, — прошептала, теребя свитер. Нервный жест, который выдавал больше, чем слова. — Не часто. Иногда... когда он выпивал или когда его мать звонила. Тогда ему нужно было на ком-то сорваться, а я... я была единственной, кто был рядом.

Она сглотнула.

— С момента расставания — ни разу. Он не возвращался, не приходил, вообще пропал. Я думала... надеялась, что так и будет всегда. Но полгода назад он появился. Сначала просто звонил, требовал подписать бумаги. Я отказывала, вешала трубку. Потом начал приходить. Сначала просто стучал, потом кричал. А потом...

— Потом стал ломать двери, — я завершил за неё, и Лера кивнула.

— Миша каждый раз пугается, — прошептала она. — Плачет, прячется. Спрашивает, придёт ли папа снова... — Она опустила глаза, разглядывая то, как её ладони лежат на моей груди. Отчаяние прорвалось в ее словах: — Ненавижу... ненавижу, что мой сын должен испытывать страх, а я… ничего не могу с этим сделать.

Я молча притянул её к себе так, чтобы лицо Леры оказалось у меня на плече. Хотел подарить ей уверенность, что она никогда, что