Воин и Цветок - Яна Епринцева

А разве есть выбор? Придётся. Боги ясно сказали: вернуть Лелю в родной мир невозможно, там смерть. Линия её жизни определена. Этот хрупкий цветок ждёт великая цель. И не мне, мелкой сошке, волей случая попавшейся на пути, переиначивать то, что уже предрешено.

— Собирайся. Нужно лететь, — толкаю хрипло.

Вскакиваю на ноги, отворачиваюсь, чтобы не смотреть.

Да только это не помогает. Явственно ощущаю её растерянность, тревогу, боль. Леля будто проросла мне под кожу, стала моей частью. Я чувствую её также, как собственное обезумевшее сердце.

— Куда? — нежный голос срывается.

— Живо, — рублю резко и шагаю к выходу.

Нельзя поддаваться её чарам. Достаточно и того, что я натворил этой ночью. И, безусловно, понесу наказание. Уж оно не заставит ждать, отсыплет сполна.

Жду на крыльце, пока девушка соберётся.

Душа застыла от боли, сильнее которой я раньше не знал. На глаза будто упала пелена, из-за которой я ничего не вижу: ни ясного солнца, ни буйных трав, ни деревьев. Красота мира померкла, умерла и, быть может, навсегда.

Леля, растерянная и несчастная, появляется в своём новом наряде. Её волосы струятся по плечам, придавая хрупкости и без того нежному облику.

На мгновение прикрываю глаза, чтобы не видеть.

— Готова? — мой резкий окрик заставляет её вздрогнуть и сжаться.

Не дожидаясь ответа, обращаюсь соколом и, подхватив лёгкое тело, взмываю в воздух.

Даже небо и вольный ветер не могут сегодня унять мою боль. Крылья тяжелы как никогда, сердце разрывается на части. Но я лечу вперёд. Я несу её к княжескому терему.

Девчонка не плачет, не бьётся, ни о чём не спрашивает. Доверяет. Даже несмотря на мою грубость, доверяет.

Лететь недолго. Прямо под нами, среди бескрайних просторов лесов, открывается просвет.

Расправив крылья, позволяю тёплому ветру нести меня внизу, к излучине полноводной реки. Здесь раскинулся город, окружённый со всех сторон высоким кольцом дубовых стен с заострёнными верхушками.

За стенами тянется глубокий ров, заполненный мутной водой, а за ним рассыпаны маленькие избы посада с дымящими трубами. Солнце играет на срубах брёвен и золотит старую, потемневшую от дождей дранку крыш.

Складываю крылья и спускаюсь ниже, туда за высокую ограду.

Город просыпается: по узким извилистым улочкам, застеленным деревянными мостками, снуют люди в светлых рубахах. Поодаль у берега теснятся ладьи с загнутыми носами, похожие на спящих лебедей. Ветер доносит запах дыма, дёгтя и свежего хлеба.

Мой взгляд прикован к центру. На просторной площади, рядом с идолами, чьи суровые лики смотрят на четыре стороны света, стоит княжеский терем. Его высокая двускатная крыша увенчана золочёным коньком, крыльцо украшено искусной резьбой, окна прикрыты узорчатыми ставнями.

Я делаю последний круг, выбирая место для посадки. Замечаю стражников, зорко следящих за моим приближением, вижу челядь, спешащую навстречу. Уж и помост готов, и лучшие воины-соколы собираются возле капища.

Яробор предупредил. Нас ждут. Что же, так даже лучше.

Но торга не будет. Боги сделали свой выбор, и сегодня я его объявлю.

Глава 24

Ратибор опускает меня на деревянный помост посреди площади. Делает ещё круг в воздухе и приземляется рядом, уже в облике человека.

Смотрю только на него. Мне страшно. До жути, до дрожи в пальцах, до рези в животе. Я боюсь незнакомого места, этого чуждого мира, людей, что начинают подтягиваться со всех сторон.

Кожей чувствую взгляды, устремлённые только на меня. Хочется спрятаться, убежать, скрыться в таком месте, где меня не найдут.

Ратибор выпрямляется, становясь ещё выше. Расправляет широкие плечи, поднимает голову. Лицо его, жёсткое, волевое, принимает надменное выражение. Глаза смотрят сквозь меня, будто я пустое место. В этот миг он кажется чужим, он пугает меня, как и все остальные.

Почему он так изменился? Ночью был такой нежный, такой страстный… А теперь стал грубым, злым, резким.

Я что-то сделала не так? Ему не понравилось? Получил своё, и я больше не нужна? В чём причина?

— Ратибор… — шепчу, подходя к нему ближе.

Он вздрагивает и отшатывается. Обжигает ледяным взглядом и застывает в напряжённой позе, будто готовится обороняться.

Чувствую себя так, будто получила удар под дых. Горло сдавливает удавкой, сердце останавливается, воздух перестаёт поступать в лёгкие.

— Отойди! — цедит сквозь зубы и стискивает руки в кулаки.

— Но… — бормочу, мотая головой.

Слёзы сами собой, совершенно без моего на то желания, катятся по щекам. Почему так больно внутри? Будто острые ножи полосуют плоть, раздирают на части.

Я не могу поверить, что после тех ласк, тех поцелуев, что дарил Ратибор ночью, он так изменился.

Это ошибка, наверное…

Протягиваю руку, желая коснуться его плеча. Но он не даёт, практически отскакивает, как от ядовитой змеи или чего-то опасного. А может быть, мерзкого? Вдруг, после того как я бесстыдно отдалась ему, Ратибор считает меня отвратительной, грязной? Что ещё думать?

— Отойти! — рявкает так, что я вздрагиваю и втягиваю голову в плечи.

Он не должен так со мной общаться. Мне же больно. Неужели не видит?

Вокруг становится многолюдно. На площадь стекаются толпы народа. Люди гудят, говорят все разом, то здесь, то там раздаются взрывы смеха.

Оглядываюсь, быстрым движением руки вытираю слёзы. Стыдно плакать, не хочу, чтобы все эти люди видели мою слабость.

Мы находимся на возвышении, а жители города собираются внизу. Понимаю, что в основном это воины: громадные, грозные, кто-то в боевой одежде, другие с оружием, лица некоторых пересекают шрамы. Боевые отметины, должно быть.

Поодаль столпились женщины в закрытых платьях, похожих на то, что на мне, ещё дальше, бедняки или простые работяги: в скромной одежде из грубого полотна, без оружия и шрамов.

Вновь перевожу взгляд на Ратибора. Для чего он привёл меня сюда? Неужели исполнит свою угрозу? Неужели продаст тому, кто больше заплатит? В подтверждение моих мыслей воины начинают доставать тугие, набитые под завязку кошельки. Они пришли покупать!

Сердце пронзает болью такой силы, что оно разрывает, разваливается на куски. Ощущаю это физически, так остро, что не в силах вдохнуть. Обхватываю себя руками, желая хоть как-то защититься.

Неужели меня продадут как вещь? Как бессловесное животное?

Но душа, глупая влюблённая душа отказывается в это верить. Разве способен Ратибор на такое вероломство, после того, что между нами было? Он ведь стал моим первым! Разве может он после этого отдать меня другому? И примет ли тот, другой? Я ведь теперь вроде как испорченный товар.

Несмотря на боль, раздирающую внутренности, усмехаюсь недобро. Испорченный товар! Так мерзко и при этом так страшно…

— Эй, Ратибор! Я уж не верил, что приведёшь девчонку! — раздаётся