Истинная для врага Дракона - Милана Вейр

учил думать о государстве прежде, чем о себе. На его место пришел человек, ищущий смысл в разрушении. Варвар с короной на голове и огнем вместо сердца.

И рядом не было никого, кто мог бы остановить меня.

Раяна лишь подогревала мою жажду. Она стала верным соратником в борьбе с демонами, не понимая — или не желая понимать, — что сама кормит их с руки.

Иногда даже меня поражала ее жестокость.

Больше всего она любила убивать в облике волчицы. Не быстро, не чисто. Ей нравилось чувствовать страх добычи, слышать крик, видеть, как враг понимает: спасения не будет.

Я запомнил день, когда мы взяли замок одного из знатных родов Земли Льда.

Я вошел туда ослепленный яростью, уверенный, что больше не способен ни на жалость, ни на сомнение. Но когда Раяна набросилась на беззащитных детей и их мать, во мне что-то оборвалось.

Даже тогда, в той тьме.

Я понял: есть черта, которую сам бы не переступил.

Я мог убить воина. Мог сжечь крепость. Мог приказать казнить предателя.

Но поднять руку на ребенка?

Никогда.

Раяна же заставила меня стыдиться этого мгновения слабости. Смеялась, говорила, что во мне все еще слишком много человеческого. Уверяла, что в решающий момент всегда будет рядом и сделает то, на что у меня не хватит духу.

И я тогда почти поверил ей. Почти убедил себя, что остатки совести — лишь слабость, которую надо выжечь. И все же я не смог заставить себя убить последнюю наследницу ледяных драконов.

Раяна не настаивала.

Я придумал удобное оправдание: оставить Астерию в живых — значит обречь ее на муки хуже смерти. Забрать трон, свободу, имя. Сделать ее женой врага. Пусть живет и каждый день помнит, кому принадлежит.

Тогда я искренне верил, что именно этого хочу.

Не хотел признаваться себе в истинных причинах, потому что и сам не понимал их до конца.

Почему эта неприметная, хрупкая девушка, всегда красневшая при встрече и провожавшая меня влюбленным взглядом, вызывала во мне странное тепло?

Нет, я не отвечал на ее чувства.

Иногда даже посмеивался над ее детским обожанием. Она была слишком юна, слишком открыта, слишком плохо умела прятать то, что чувствует. Но относился я к ней иначе, чем к остальным.

Хотя она была дочерью тех, кого я ненавидел.

Астерия не походила на людей, среди которых я вырос.

Среди придворных интриг, лести и лжи она казалась глотком свежего воздуха. Искренняя. Живая. Слишком настоящая для дворцов, где каждое слово обычно имело второй смысл.

Она не умела играть.

Не прибегала к женским уловкам. Не пыталась казаться опаснее, умнее, красивее, чем была.

Наверное, она была единственной из семьи ледяных драконов, к кому я не мог испытывать настоящей ненависти, как бы ни старался.

И все же, переступив порог их дворца как новый хозяин, я должен был наказать девушку, которая ни в чем не была виновата.

Я накручивал себя по дороге в ее покои.

Вспоминал смерть отца. Кровь. Его неподвижное тело. Пустоту в глазах матери, когда ей сообщили правду. Вспоминал портрет женщины, которую отец любил больше собственной жены. Вспоминал унижение своего рода, боль, сплетни, годы молчаливой ненависти.

Я разжигал гнев искусственно.

Почти преуспел.

Почти.

Пока не увидел Астерию…

Изможденную болезнью. Бледную, почти прозрачную. С огромными светлыми глазами, в которых все еще читалось то самое чувство, что и раньше.

Почему она смотрела на меня так? Разве не знала, что я сделал с ее семьей? Разве не слышала о городах, которые сдались мне в огне? И не понимала, что ее брат погиб из-за меня?

Ее неизменная любовь вызвала во мне не торжество, а смущение. Даже стыд. Было бы проще, если бы она смотрела с ненавистью. Проклинала. Плевала мне в лицо. Тогда я мог бы ответить жестокостью и не чувствовать, как внутри что-то сопротивляется.

Однако она смотрела иначе.

Так, будто до последнего надеялась найти во мне того, кого сама придумала.

Сердце сжалось, когда я заметил следы тяжелой болезни. Она была так худа, что казалась почти невесомой. Едва держалась на ногах. На узком лице выделялись глаза — огромные, чистые, почти детские.

И на их фоне моя собственная тьма показалась еще чернее. Я впервые увидел себя ее глазами: не королем и не мстителем. Не сыном, потерявшим отца.

А человеком, который пришел ломать то, что и так едва держалось.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы действовать по плану. В какой-то миг мелькнула мысль: если я сумею погасить свет в этих глазах, то больше никогда не поддамся этой трусости.

И я сделал все, чтобы этого добиться.

Был нарочито груб. Несдержан. Жесток. Унижал ее так, будто каждое слово должно было ударить больнее предыдущего.

Хотя внутри все сопротивлялось.

Даже мой зверь реагировал на нее иначе, чем на других женщин. Это была не обычная похоть. Что-то другое.

Странный порыв защитить. Спрятать. Не дать никому коснуться.

Словно передо мной было что-то мое. Такое слабое и беззащитное.

Еще не распознанное до конца.

Впервые после пробуждения крови, оказавшись рядом с Астерией, я понял, что мне нравится ее запах. Свежий, тонкий, едва проявившийся. В нем было что-то от холодного утра, талого снега, воды подо льдом.

Аромат был слишком слабым, будто ее кровь еще спала.

Но мой дракон услышал его. И отозвался. Узнаванием. Родством. Тягой, которую я тогда не смог назвать. На этот раз внутренний зверь явно не был моим союзником. Пришлось направить гнев на Астерию. Искусственный, ненастоящий. И оттого еще более мучительный…

Рядом с ней ярость утихала. Может быть, потому я так много пил в тот вечер? Чтобы заглушить совесть. Чтобы осмелиться сделать то, что считал правильным. Наконец растоптать свет в юной княжне и доказать себе, что во мне не осталось слабости.

Воспоминание о брачной ночи до сих пор оставляло горький осадок.

Утром я не решился взглянуть ей в глаза. Не знал, чего боюсь больше: увидеть в них прежнее чувство — или не увидеть его вовсе.

Глава 12

Глава 12

Целый год после войны я позволял зверю править вместо меня.

И едва не уничтожил все, что строил отец.

Земля Огня расширила границы, но внутри трещала по швам. Казна пустела, торговые связи с соседями рвались одна за другой, чиновники, почуяв мою слабость, воровали так нагло, будто короны на моей голове вовсе не существовало. Новые земли не подчинялись, старые роптали, советники боялись говорить правду.

А меня интересовали