Анархия - Мари Маккей

Такая аномалия, как я, не годилась для того филиала «Института», которому нужно было оставаться в тени, поэтому меня швырнули сюда, словно мусор, от которого нужно избавиться.

Предполагалось, что омеги отсюда не сбегают. Вот почему нас передавали, когда стая жителей получала статус. В итоге мы либо умирали, либо оказывались связаны со стаей без малейшей надежды выбраться.

Если она думала, что золотая стая развратит нас, то это было ничто по сравнению с тем, что сделает такая омега, как я.

В любом случае, связи — это проблема завтрашнего дня.

Темная связь все равно не рассматривалась. Это была связь, которую альфы могли дать омегам без согласия, связь абсолютного контроля. Это означало, что омега должна выполнять каждую команду. И не было незаконным связывать золотые стаи, такие как Кресцент, темной связью.

Но наша стая не могла связать ее темной связью — такие сделки рассчитаны на одного омегу. В стае с темной связью не может быть двух омег.

Проблема теперь заключалась в том, что обычные укусы требовали согласия обеих сторон.

И я начинал сомневаться, смогу ли я вообще убедить ее во всем этом с ее постоянными переживаниями по поводу развращения.

Это если не считать того, что я разберусь со сделкой с Домиником Редгрейвом — о которой я определенно не собирался упоминать сегодня вечером.

— Я должна беспокоиться, — пробормотала Кресцент после долгой паузы. — Очевидно, никто из вас не собирается этого делать.

Черт, какая же она милая.

Я никогда не встречал никого, кто так сильно беспокоился бы о моем спасении.

Вздохнув, я прижал ее к себе и погладил по волосам. Если мы будем спорить, то только расстроим ее — особенно если это какая-то экстремальная религия, как упомянул Фантом. Будет лучше, если мы будем внедрять новые идеи постепенно.

— Тогда можешь попереживать за нас. Поговорим об этом побольше завтра, ладно?

Как по команде, я услышал гудение замка, встающего на место, надежно запирая нас внутри на ночь. До утра никто другой не сможет войти.

— Можешь спать спокойно, — пообещал я ей, и по тому, как она расслабилась, я понял, что она поверила мне всем сердцем.

Я только надеялся, что это доверие не обернется катастрофой для нас всех.

Глава 10

КРЕСЦЕНТ

Три дня назад — Монастырь

Одиночество было причиной, по которой я ходила туда неделю за неделей.

Было раннее воскресное утро, и камень холодил мои колени, пока я ждала, стоя на коленях у своей кровати с опущенной головой.

Моя повязка была туго завязана на голове, а на левой руке была шелковая перчатка. Сегодня утром я оставила за дверью маленький вышитый золотом цветок, что означало мое желание присоединиться к службе.

Всю неделю было так тихо, и мне хотелось услышать другие голоса, кроме молитв Сестер или тихого шелеста переворачиваемых страниц в нашей гостиной.

Но больше всего я хотела запахов.

Я бы ни за что не призналась, как сильно жаждала их — запахов других людей. Альф, бет, омег. Зачастую в них не было ничего слишком подавляющего, так как приходить на богослужение без хотя бы слабого подавителя считалось грубостью, но они смешивались со сладким запахом деревянных скамей, создавая нечто новое.

Других, кто не был просто омегами из золотой стаи или членами Сестринства.

Это был мой единственный шанс побыть с ними.

Я слышала шаги за дверью, тихий обмен репликами, пока Сестры готовились к службе.

Каждый раз, когда они приближались, я крепко зажмуривалась под повязкой, надеясь, что они выберут мою дверь.

Мы были воплощением грядущего развращения. Позволить золотым стаям вроде нас смешиваться с членами общины — это был бы хаос. Поэтому нам разрешалось присутствовать только с сопровождением. Обычно это была Сестра, если они хотели проявить великодушие, но иногда добровольцами выступали уважаемые члены общины.

Таким образом мы могли слушать Проповедь, но неся ответственность. Однако в некоторые недели добровольцев не хватало, и мы не могли пойти все.

Наконец я услышала тихий стук в мою деревянную дверь, после чего она распахнулась.

Я попыталась сдержать улыбку. Цоканье туфель вошедшего отличалось от более мягких шагов Сестры, и, хотя я всегда предпочитала комфорт знакомой Сестры, разочарование быстро прошло.

— Я здесь, чтобы сопроводить тебя. — Слова были знакомыми, хотя низкий голос — нет.

— Спасибо, что пожертвовали своим временем, — сказала я, как делала каждый раз. Я поднялась на ноги в темноте, осторожно, чтобы не наступить на длинное серое платье, которое мы всегда носили.

Когда он подошел ко мне, я уловила едва заметный аромат миндаля и гвоздики. Приятный запах. Он был альфой, я поняла это по его резкости.

Редкость, поскольку в Монастыре их очень высоко почитали, и у них, вероятно, были дела поважнее, чем оказывать благотворительность таким развращенным омегам, как я.

Довольно неуверенно моя рука в перчатке потянулась вперед, ладонью вверх. Я постаралась никак не отреагировать, когда его теплое прикосновение встретилось с моим, и он обвил мою руку вокруг своего локтя.

Все это было обычным протоколом, если не считать того, насколько близко я стояла к альфе. Я едва могла собраться с мыслями, пока он вслепую вел меня из комнаты по коридорам Монастыря.

Альф обычно предупреждали держаться подальше от развращенных — чтобы не рисковать и не поддаться искушению. Я слышала о таких случаях, обычно из шепотков, сопровождающихся румянцем, но сама никогда с этим не сталкивалась. Те немногие мужчины-члены общины, которые регулярно нас сопровождали, все были бетами.

Чтобы покаяться, чтобы заслужить спасение с такими глазами, как у нас, путь был тихим и одиноким.

Течки мы переносили в одиночестве и в полной мере, в своих комнатах, эта боль была платой за тот риск, которым мы обременяли общество.

Я не знала, верю ли я в спасение — учения никогда не казались мне близкими или реальными, как некоторым другим омегам. Но развращение, о котором они учили, опасность, которую мы представляли… это меня пугало.

Я боялась стать причиной чьего-то падения.

Это проклятие было ядом, который я никогда не смогу изгнать, но оно было моим, и я не хотела делать его чьим-то еще.

Хотя омег в Монастыре не держали под строгим замком, меня, как и других, они спасли на раннем этапе, и во взрослой жизни я мало что знала кроме этого. Мне было тринадцать, когда меня нашли в доме матери с золотистыми глазами, о которых я не знала, что они — грех. Все