Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Все оставались рядом с ней. Суд увеличил число еженедельных посещений после того, как врач сообщил, что раковые клетки уже распространились на печень и лёгкие.

Отбыв двадцать пять лет, она вышла на свободу, пусть и под надзор. Её здоровье сильно ухудшилось, но Рея всё равно была благодарна — до самого последнего мгновения. Казалось, кто-то там, наверху, простил ей грехи и позволил прожить последние месяцы жизни с семьёй, а не в тюремной камере. Позволил снова обнять тех, кого она любила, и познакомиться с внуками.

Днём условия надзора обязывали её соблюдать определённые часы, а всё остальное время она должна была оставаться дома, поэтому дети и внуки старались использовать каждую разрешённую минуту по максимуму. Они воссоздали все свадьбы в один день, чтобы она могла прожить их вместе с ними. Тот день стал самым счастливым в её жизни.

Последнюю ночь своей жизни она провела в больнице с четырьмя детьми.

Аполлон и Гермес легли рядом с ней на кровать, а Хайдес и Афина сели рядом, положив головы на братьев.

Рея умерла на рассвете октябрьского утра, окружённая детьми, а мыслями оставаясь с Афродитой и со всеми остальными детьми, которым не удалось выбраться из лабиринта. Она молилась, чтобы снова встретиться со всеми ними.

Она ушла во сне, так спокойно, что дети плакали от облегчения.

Прежде чем позвать медсестёр и врачей, Гермес поцеловал её в лоб и прошептал: — Ísoun i kalýteri mamá ston kósmo. («Ты была лучшей мамой на свете» — по-гречески.)

Бонус 3

ТВОИМИ ГЛАЗАМИ

Лав

Нет, так не пойдёт, не пойдёт.

Совсем не пойдёт, чёрт возьми.

Это катастрофа. Просто ужас.

Я не могу выйти в таком виде.

Не могу…

— Гапи, ты там? — окликает меня голос брата из телефона, который я оставила в руках у Гермеса.

Гермес валяется на моей кровати и наблюдает, как я крашусь.

Мы с ним, Хейвен и Хелл провели весь день вместе за просмотром фильмов. Это была часть плана, который придумала Хейвен, а мы с Хелл организовали и довели до ума, чтобы отвлечь его и составить компанию. Через два часа обе уже уснули.

Гермес воспользовался случаем и спросил меня, как Локи, а я ответила честно, без цензуры. С того звонка прошло два дня, и мы ни разу не останавливались.

Локи в порядке, сотрудничает с ЦРУ, и каждый раз, когда мы с Тимом заходим к нему в комнату поговорить, его глаза неизменно ищут кого-то другого.

Я одной из первых не доверяла этому парню, но теперь начинаю менять своё мнение. Он изо всех сил пытается вспомнить встречи с Ураном и помогает нам составить карту Олимпа вместе с его тайной частью. И это ещё не говоря о разочаровании на его лице, когда он понимает, что пришли только мы с братом, без Гермеса. У меня от этого сердце болит. Так же, как и от того, как загораются его глаза, стоит ему прочитать по моим губам или по губам Тимоса имя Герма.

Несколько часов спустя Хейвен ушла — прямиком к Хайдесу и Афине; Хелл отправилась к Лиаму и Посейдону в сад. Мы должны присоединиться к остальной семье в кафетерии за ужином, если бы только я не…

— Она сейчас наносит на лицо тональный крем, занята, — сообщает ему Гермес.

— «Тональный крем»? — повторяет брат так, будто Гермес заговорил с ним по-китайски.

— Тональный. Крем, — чеканит Гермес. — Ты тупой? Не знаешь, что это такое?

От того, с какой естественностью он ему отвечает, я едва заметно ухмыляюсь. Особенно потому, что слышу раздражённое рычание Тимоса.

— С какого хрена я должен знать, что такое тональный крем, Гермес? Я им в жизни не пользовался.

Тот приподнимает голени и болтает ногами в воздухе, улыбаясь как идиот. Он просто обожает провоцировать моего брата, а мне ужасно нравится смотреть на их перепалки.

Кажется, ему уже лучше, чем в ту ночь, когда он рассказал нам о Люцифере. Ну, это же Герм. Он страдает как собака и глушит всё шуточкой. Он из тех людей, кто наслаждается солнцем в хороший день. А если идёт дождь — всё равно выходит на улицу и раскрывает рот, чтобы ловить капли, как ребёнок. Так или иначе, он продолжает идти вперёд, но мне хотелось бы, чтобы у него всегда были только солнечные дни.

Подушка прилетает мне точно в затылок, и я прихожу в себя, одаривая Гермеса убийственным взглядом.

— Я здесь, здесь.

Несколько мгновений тишины.

— Всё нормально? — уточняет Тим.

— Конечно. — Я снова хватаю кисть и с силой прижимаю её к щеке.

— Аполлон что-то тебе сделал? — его голос тут же становится жёстче. — Он тебя обидел?

После этих обвиняющих вопросов слышится какой-то звук, и я замираю, с трудом удерживаясь от смеха.

— Тим, ты сейчас взял пистолет и снял его с предохранителя?

— Я его чищу.

— Сексуально, — иронично комментирует Гермес.

— Мне прострелить ему бок? Посмотрим, переживёт ли наш Иисус и это. — Он раздражённо фыркает. — Чёрт, я слишком много времени провёл с Аресом. Уже начинаю разговаривать как он.

Вот теперь я действительно разражаюсь громким смехом и на несколько секунд забываю обо всём раздражении, которое чувствовала ещё совсем недавно.

Гермес тоже смеётся.

— Серьёзно, Гапи, с тобой всё хорошо? — снова спрашивает Тим, теперь уже мягче.

Даже Гермес переводит на меня взгляд, словно тоже хочет услышать ответ. В конце концов, он уже какое-то время рядом и наверняка заметил, как изменилось моё настроение с тех пор, как я села перед зеркалом.

Я киваю.

— Всё нормально. Но откуда ты вообще знаешь про меня и Аполлона?

— Лав, каждый раз, когда вы рядом, вы пожираете друг друга глазами на глазах у всех, без капли стыда, — вмешивается Гермес. — Конечно, приятно видеть, что Аполлону больше не приходится дрочить в темноте своей комнатушки, но иногда вы перегибаете.

Я опускаю голову, чтобы спрятать улыбку, но стоит мне снова поднять лицо и встретиться глазами со своим отражением, как я тут же становлюсь серьёзной. Гермес это замечает. Садится на край кровати, подносит телефон ближе ко рту и говорит:

— Тим, нам пора. Потом созвонимся, ладно?

— Почему? Моя сестра…

— С ней всё хорошо. Поцелуй на ночь свой любимый пистолет и ложись спать. Я о ней позабочусь, не переживай.

Он говорит это так мягко, что я начинаю мысленно повторять его слова. Похоже на безмолвное обещание: