Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

автомобилю вид дорогого, солидного аксессуара, принадлежащего человеку со вкусом и состоянием. Это был не просто старый автомобиль; это было громкое заявление стоящее на его территории, бросая ему вызов. Всё стало на свои места с ужасающей, почти физической ясностью. Ренато наконец увидел владельца авто, и своего главного соперника в лицо, или это уже был не соперник? Что значил он, Ренато, для Нелли сейчас? Он и сам не знал, так же, как не мог назвать по имени то смятение, что клокотало у него внутри. Была ли это ревность? Или лишь уязвлённое чувство собственничества, похожее на досаду коллекционера, обнаружившего, что его уникальная, почти невесомая Greta oto — как именовала себя сама Нелли, та самая стеклянная бабочка с прозрачными, хрустальными крыльями, — чьей редкой красотой он привык любоваться в своём «личном кабинете души», вдруг вспорхнула с привычного места? Кто-то другой осмелился подойти к его витрине, и теперь её хрупкие крылышки, которые он считал навсегда пойманными в идеальной статике, вздрагивали, улавливая сквозняк из чужого мира. Его восхищение Нелли всегда было сродни азарту эстета, нашедшего совершенный экспонат. И теперь мысль, что его «стеклянная бабочка» может улететь, жгла его изнутри унизительным, ядовитым пламенем. Мысль пойти и изуродовать бледное лицо незнакомца прямо на глазах у Нелли, вспыхнула и моментально погасла, оставив после себя лишь горький привкус стыда. Видимо, Ренато действительно повзрослел за эти полгода. Он с силой сжал ключи в кармане, ощутив холодный металл, и решил, что раз Нелли так мило продолжала беседовать, а не вышла следом за ним, чтобы расставить все точки над «i», то, возможно, эти точки и не стоили того, чтобы их выводить с такой яростью. Он направился за угол ресторана, где оставил свою машину намеренно в стороне, в тени. Этот выбор сейчас казался ему символичным. Заведя двигатель и резко тронувшись с места, он мысленно попытался оставить на парковке у парадного входа и глянцевый «Опель», и всех призраков своего прошлого.

По дороге домой Ренато надиктовал Марте голосовое сообщение: его голос, специально расслабленный, с лёгкой, будто бы небрежной улыбкой, звучал в микрофон. «Ciao Marta, parliamo di emergenze culinarie? (с итал. — Привет, Марта, поговорим о кулинарных чрезвычайных ситуациях?) — начал он, и на фоне послышался мягкий гул двигателя. — La mia cena in solitaria si è appena trasformata in un piatto vuoto e in un orgoglio ferito. Mi fai l'onore di salvarmi la serata? (с итал. — Мой ужин на одного только что превратился в пустую тарелку и раненую гордость. Не окажешь ли ты мне честь и не спасешь мой вечер?)» Он отправил сообщение, даже не проверив его, будто бросал бутылку с посланием в море, где ему было уже всё равно, выловят её или нет. Главное, что он сделал этот бросок.

Марта прислала в ответ голосовое сообщение буквально спустя несколько минут. В её голосе слышались одновременно и смех, и деловая серьёзность. «Una serata salvata? Certo! Ma secondo le regole russe: pelmeni, una coperta morbida e una stanza con camino da „Izbushka“ in vicolo Ognenniy. Alle sei, si tratta l'orgoglio con il calore! (с итал. — Спасённый вечер? Конечно! Но по-русски: пельмени, мягкий плед и комната с камином в „Избушке“ в Огненном переулке. В шесть, лечим гордость теплом!)»

Ренато улыбнулся, прослушав сообщение, и написал в ответ: «Patto, mia salvatrice (с итал. — Договорились, моя спасительница)». Сам же, оставшееся до назначенного часа время, решил провести на природе и поехал на окраину города, в старый парк на берегу озера. Золотая осень уже вовсю залила там всё мягким светом: багряные клёны горели на фоне лазурного неба, а их идеальные двойники купались в темной глади воды. Ренато достал камеру, ловя последнее дыхание увядающей красоты: паутинку, сверкавшую на солнце словно нить из хрусталя, одинокую берёзу с прозрачной насквозь золотой листвой и причудливый узор из опавших листьев на замшелом валуне.

К шести вечера, слегка уставший, но полный спокойствия, он подъехал к ресторану «Избушка». Небольшое каменное здание с фасадом, отделанным декоративным тёмным брусом и резными наличниками, выглядело гостеприимно. За стеклами окон мерцал тёплый свет, обещая ту самую «терапию русским уютом», о которой говорила Марта.

Они просидели в ресторане больше четырёх часов, в основном обсуждая новые снимки и планируя под них выставку. Ренато был в таком воодушевлении, словно за городом сбросил с плеч невидимый плащ тяжёлых мыслей и теперь смотрел на мир через новый, более яркий объектив. О Нелли он не хотел вспоминать… Зато о Полине упомянул несколько раз, но косвенно, в основном относительно ароматов осени. И только к концу вечера, когда в бокалах осталось по капле вина, сказал: «Кстати, я встретил Полину сегодня, и познакомился с мадам Вальтер…»

Марта всё поняла, ведь она сама познакомила Полину с мадам Вальтер для работы над совместным проектом. Значит, Ренато ездил поздравить Нелли с днём рождения, раз оказался в одном кругу. Теперь ей стало ясно его дневное настроение и истинный повод, по которому он прислал то самое отчаянное сообщение. Но она промолчала, лишь тёплым взглядом подарив ему понимание без упрёков, и надежду на новое начало. Затем Ренато стал интересоваться, как Марта познакомилась с Полиной, но она не стала объяснять. Он, с его итальянским темпераментом, вряд ли оценил бы все нюансы этой интеллектуальной охоты, те кропотливые поиски в музейных архивах, полунамёки реставраторов, пожелтевшие каталоги забытых проектов. Для Ренато мир делился на прекрасное и безобразное, а не на проверенные источники и неподтверждённые данные. Но для Марты именно эти, невидимые миру, механизмы и были главным инструментом. Она нашла Полину так, как находят редкую рукопись: не афишируя своих поисков, следуя лишь тончайшим ароматным нитям, которые та оставляла в профессиональной среде. Одна из таких нитей привела её в кабинет главного реставратора Третьяковки, человека, который видел картины насквозь, в буквальном смысле слова — в рентгеновских лучах. На её вопрос о «запахе эпохи» он не удивился, а лишь достал папку с несколькими пузырьками: «Это не ко мне, — сказал он. — Вам нужна Полина Корф. Она года три назад делала для нас пробный „ольфакторный комментарий“ к эскизам Врубеля. Воссоздала запах скипидара, масляных красок и той особой, тяжёлой воды, что скапливалась в банках для кистей в его мастерской. Гениально! Но музейное начальство испугалось. Сказали, что слишком откровенно, слишком по-человечески. С тех пор она с нами не работает». Этой информации Марте хватило, и теперь она была счастлива, что нашла для Ренато новый проект. Всё само собой